Книга: Голодание ради здоровья

Навигация: Начало     Оглавление     Поиск по книге     Другие книги   - 0

<< Назад    ← + Ctrl + →     Вперед >>

Глава 1. Наше дело должно жить

Вечер. Я слышу, как дежурная сестра говорит боль­ным: «Покойной ночи! Спите крепко, пусть вам приснятся хорошие сны!»

Вспыхивает синий свет. Наступает тишина. Дежурная уходит на свой сестринский пост. Я в кабинете тоже - на своем посту. Приближается ночь, но она не несет, да и не должна приносить успокоение. К нам, медикам, со сном пациентов приходит раздумье. Как назвал свои записки Н. М. Амосов? «Мысли и сердце». Как мы, врачи клиники экспериментальной терапии психозов, должны назвать свои? Мысли и мозг? Мысли и душа?..

В нашей клинике лечатся больные с нарушением психики, с больной «душой», как говорили раньше. Сюда приходят люди, искалеченные неблагоприятными усло­виями быта, тяжелой наследственностью, трагическими случаями.

Я придвигаю к себе истории болезни людей, находя­щихся сейчас у нас на излечении. У нас уже 70 коек, с удовольствием констатирую я, но сейчас же вздыхаю — только 70! Все случаи психических заболеваний, а в обла­сти соматики?..

И мне хочется поговорить с человеком, которого нет в живых, который мог бы быть рядом, с доктором Нарбековым.

Воспоминания уводят меня к годам нашей юности. Я вижу Майкоп — провинциальный городок на Северном Кавказе, благоухающий весной от цветения вишен, ака­ции, каштанов и абрикосов. Вижу одноэтажные  и  двухэтажные домики, окруженные фруктовыми садами, ули­цы, затененные летом разросшимися акациями. Слышу скрип арб, нагруженных корзинами яблок, слив, виногра­да, говор торгующихся около груды помидоров, шум город­ского базара.

Зимой за плотными ставнями рано зажигались лампы. В этот час в наших домах обсуждались многие интересные проблемы, в частности, идеи лечебного голодания. Большим энтузиастом и популяризатором этих идей был Николай Григорьевич Сутковой. Он немного походил   на   Антона Павловича .Чехова: чеховская бородка, пенсне в старомод­ной оправе, умный и добрый взгляд сквозь стекла. Получив юридическое   образование, Сутковой не стал заниматься юриспруденцией.   Вместо   судебных   законов   он   начал изучать законы природы. Он был влюблен в естественные науки, призывал следовать голосу природы. Николай Гри­горьевич читал общедоступные лекции, писал статьи. Тема его выступлений была неизменна — связь человека с при­родой, естественный   образ жизни.   Сутковой доказывал: (      «Никогда  еще  человечество  не  уходило  так  далеко (от природы, не нарушало так грубо ее законов, как теперь. Первое наказание за это — множество болезней и быстро растущая хилость, переходящая в глубокое вырождение, даже вымирание рода человеческого. Казенная наука сва­ливает   все на заразу и все   силы  направляет на борьбу с вредными микробами, но это только мешает нам понять основную причину зла. Природа не ошибается, и в ней нет ничего лишнего. Микробы всегда существовали и не меша­ли  жить и совершенствоваться ни животным, ни людям. Скорее, даже помогали, так как здоровому телу они совершенно не вредны, а добычей их становится только то, что уклонилось от естественной жизни и потому уже обречено на гибель, само разрушается. Пора понять, что дело не в микробах, а в собственных наших пороках, и против них направлять все усилия. Особенно далеко уклонились мы от природы в питании. Все животные принимают пищу в таком виде, как она создана, добывают ее обычно с боль­шим трудом, а часто и вовсе голодают. Так питался многие тысячи лет и человек. Но теперь пища достается нам так легко, многим без всякого труда, мы научились готовить из нее тысячи соблазнительных блюд и все больше, почти без меры и без отдыха, перегружаем ими желудок.

Одним из них бил дом ветеринарного врача Павла Васильевича Нарбекова, другим — дом учителя Сергея Дмитриевича Николаева. Эти дома мне и моему товарищу — Николаю были хорошо известны, в них жили наши отцы и мы сами. Нам всегда были интересны беседы трех друзей. Мысли, высказывае­мые ими, не походили на обычные разговоры других взрослых. Мой отец был последователем Генри Джорджа. С позиций американского ученого, произведения которого он перевел на русский язык, отец рассуждал о земельных реформах, критикуя положение в России. Павел Василье­вич Нарбеков развивал идеи антропософии и рассказывал о таинственной для нас, подростков, силе йогов. Мы слу­шали, завороженные и восхищенные, все, о чем говорилось в наших домах. С огромным интересом отнеслись мы и к лечению болезней голоданием. Эта идея как-то вытека­ла из убеждений всех друзей. Осуществляли они ее и на деле. В наших семьях проводились регулярные посты и голодания во время болезней.

Мы с Николаем Нарбековым под влиянием этих идей пошли учиться в медицинский институт: он — в Харьков­ский, а я — в Московский. Наши пути разошлись только в том, что я стал психиатром, а Нарбеков — терапевтом. Но оба мы, каждый в своей области, остались верны идеям наших отцов и их друга — Суткового. В нашей врачебной практике мы стремились призывать на помощь заболев­шему организму силы природы.

В моем шкафу среди многих папок лежат две: в одной сохранены описания моих первых пациентов, в другой — материалы доктора Нарбекова. Первой я открываю его папку, читаю мысли, написанные в разное время:

«...В 1934 году, будучи флагманским врачом Тихоокеан­ского флота, я проводил успешную борьбу с желудочно-кишечными заболеваниями путем назначения лечебного голода от 24 часов до 3 суток.

...В моем сознании оформилось следующее положение: во время полного голодания не может возникнуть авитами­нозный нервно-дистрофический процесс.

...Я провел наблюдения над многими больными и ряд экспериментальных клинических работ. Постепенно вы­рисовывалась изумительная картина саморегуляции орга­низма во время полного лечебного голода. . ...У меня возникла идея построения комплексного ме­тода общебиологической перестройки организма больного человека.

...Я понял, что голод приносит не только вред человеку, но когда тяжело больным людям уже не помогают сущест­вующие лекарства и методы лечения ими, и этим людям угрожает скорая, неминуемая смерть, то именно голод восстанавливает работоспособность этих людей, именно голод вырывает их из лап смерти, возвращает им все радости жизни. Поэтому голод является сильнейшим ле­чебным фактором для целого ряда тяжелых и не поддаю­щихся иным способам   лечения заболеваний   человека».

Вот письма, которые писал Николай из Крыма в 1947 году:

, «...Я впервые открыто выступил с предложением при­менять при тяжелых, не поддающихся обычным методам лечения, различных заболеваниях, связанных с наруше­нием обмена веществ, метод общебиологической перестрой­ки организма длительным голоданием и последующим лечебным и рациональным питанием, во взаимодействии с курортными факторами.

...Врачебная общественность встретила меня враждеб­но...»

, Нарбеков боролся за нужное, полезное дело, но я пони­маю причину его неудач: методика была совершенно новой, опровергающей сложившиеся понятия. Трудно было доверить, что голод, от которого страдали и страдают ныне бедняки всех капиталистических стран, который несет с собой тяжелые заболевания и смерть, мог стать цели­телем.

Надо вспомнить и время, в которое выступал Николай Павлович в Крыму. Это были послевоенные годы. Врачи боролись с последствиями дистрофии, писатели и поэты Описывали страдания от голода узников фашистских конц­лагерей и тюрем, голод на оккупированной врагами земле. Мир поражался выносливости героев-ленинградцев, пере­живших блокаду. Еще так недавно жители городов, да­леких от фронта, старались откормить беженцев, считая это своим гражданским патриотическим долгом. И вдруг молодой врач проповедует голод как лечебную силу! Это казалось нелепостью, почти издевкой, кощунством. Горячие убеждения Нарбекова, естественно, не находили себе сторонников.

И все же работа Николая Павловича Нарбекова по применению лечебного голодания открывала такие широ­кие перспективы терапевтического воздействия, что ме­дики не могли пройти мимо. Николаю помогли, он пере­ехал в Москву и начал в новых условиях работать над проблемой лечебного голодания.

Первыми поддержавшими его медиками были началь­ник управления лечебно-профилактическими учреждения­ми Дмитрий Дмитриевич Федотов и министр здравоохра­нения СССР Ефим Иванович Смирнов. Убедившись на фактических данных в положительных результатах лече­ния голоданием, они не побоялись открыть дорогу новому направлению в медицине.

Я помню наше ликование, когда в 1952 году, впервые в СССР, было выделено 25 коек в Институте курортологии для лечения методом дозированного голодания соматиче­ских больных. Работа пошла хорошо. Об этом говорят отзывы самих больных. Вот они, в той же папке:

«Я была глубоким инвалидом в течение 5 лет (I гр.).
Я тяжело страдала сердечной и бронхиальной астмой.
Девять раз у меня было воспаление легких, тромбофлебит,  холецистит, общее ожирение — вес 126 кг, я слегла в ин­ститут с тяжелым радикулитом. До поступления в институт я лежала дома, как парализованная, два месяца. Поступила я 2 сентября 1951 года. Сначала меня лечили в нервном отделении радоновыми повязками. Вначале это помогло, но затем произошло сильное обострение, и я окончательно потеряла надежду на облегчение. Мой леча­щий врач немало положила сил перевести меня в спец­отделение к доктору Нарбекову. И на 4-й день голода у меня прошли острые боли. На 10-й день голода я ходила
без костылей.    

Всего я голодала 26 дней. И результат — прекрасный. Я снова включилась в жизнь, как каждый здоровый чело­век. Я забыла, что значит сердечные припадки, эти адские боли в сердце, удушье астмы. Нет радикулита.

3 февраля 1953 г.-Н. К.».

«В течение 10 лет я страдала нейродермитом. За эти годы я неоднократно лежала в клиниках, бывала на раз­ных курортах, лечилась разнообразными методами и меди­каментами во многих медицинских учреждениях г. Москвы. После применения некоторых методов наступало облегчение, не очень большое и не очень длительное, после которого состояние мое снова ухудшалось.

В конце августа 1952 года наступило резкое обостре­ние болезни. Нейродермит из местного, очагового, стал распространенным, изменилась кожа: из эластичной она стала жесткой, сухой, стянутой, багрового цвета. Зуд был совершенно невыносим. Я лежала пластом под простыней, так как каждое движение причиняло мучение. Моя жизнь стала страшной пыткой. В таком состоянии легла в спец­отделение доктора Нарбекова. Улучшение моего состояния началось на второй день голода, а уже через несколько дней я обрела способность нормально ходить и двигать руками.

Голодала я 26 дней, причем голод переносила очень легко. Почти полное исчезновение зуда произошло на 10—12-й день после перехода на питание. Одновременно с исчезновением зуда происходило и улучшение кожного покрова. Кожа приобрела нормальный вид, стала эластич­ной, свобода движений полностью восстановилась. Кошмар остался позади. Чувствую себя возвращенной в строй живых.   Вернулись  радости  жизни и желание  работать.

 «Будучи больным хроническим нефритом — воспале­нием почек в тяжелой форме — я в период с 1945 г. по 1952 г. находился на лечении в различных клиниках 7 раз: 4 раза в Центральном военном госпитале (после чего был демобилизован с получением инвалидности III группы), 2 раза в клинике им. Остроумова и 1 раз в клинике ММИ. Кроме того, лечился у врача-гомеопата. Однако все эти мероприятия не могли не только вылечить меня, но даже приостановить прогрессирующее развитие болезни.

В декабре 1952 г. я поступил на излечение в спец­отделение Института курортологии. После 50-дневного ле­чения в указанной клинике по методу лечебного голода­ния, разработанному руководителем отделения доктором Нарбековым Н. П., все явления моей болезни исчезли, и я опять чувствую себя трудоспособным.

 «Я болела с 1949 г. гипертонической болезнью и стено­кардией и все время лечилась в поликлинике, лежала в больницах, санаториях, но улучшения не получила, сделавшись полной инвалидкой 2 группы в силу тяжелого состояния болезни, частых   сердечных   приступов.   После каждого приступа лежала по месяцу в постели. Не рабо­тала около 2 лет.

Попала на излечение в Институт курортологии в спец­отделение к доктору Нарбекову Н. П. Лечение его методом голода вернуло мне способность к труду...

13 ноября 1952 г. Р-и».

«...В 1947 г. я перенес инсульт. В 1949 г.— инфаркт миокарда, а в 1952 г. был установлен диагноз: гипертони­ческая болезнь в стадии выраженных склеротических изменений. С марта 1952 г. у меня начались ангиоспазмы мозговых сосудов в очень тяжелой форме, вследствие которых я находился на лечении в ряде лечебных учреж­дений.

С 12 декабря 1952 г. находился на излечении в спец­отделении Института курортологии, куда поступил в весь- t ма слабом состоянии, едва держась на ногах, с неуверен­ностью   в   себе, головокружением и постоянным   шумом в голове.

Проведя курс лечения длительным голоданием, я после 20-дневного голода и соответствующего периода сыроеде­ния почувствовал значительное улучшение в своем здо­ровье: у меня исчезли остаточные явления левостороннего пареза, окрепло зрение, головные шумы и головокружение почти прекратились, я стал твердо ходить.

До поступления к доктору Нарбекову Н. П. я считал себя уже неработоспособным человеком, но в данное время я чувствую себя достаточно окрепшим и могу приступить к работе.

Многочисленные примеры, свидетелем которых я был в спецотделении, дают мне право сказать, что лечение длительным голоданием заслуживает огромного внимания, убедительным доказательством чего являются многие товарищи, спасенные этим методом и теперь ставшие здо­ровыми.

Генерал В-в».

Было ли все так блестяще и благополучно, как можно подумать по этим отзывам? Нет, конечно. Ни одно новое дело не может пройти без ошибок, неудач, досадных случайностей. Были они и у Нарбекова.

Хотя мы оба достаточно хорошо понимали необходи­мость научного обоснования метода лечебного голодания, Николай спешил, ему все хотелось помочь как можно большему числу страдающих: «Некогда мне сейчас зани­маться теорией, надо лечить, лечить,— часто говорил он, ведь метод сам оправдывает себя, не видеть это могут только слепцы и рутинеры! Мы можем дать облегчение сотням больных, которым не помог ни один из известных терапевтических методов, а от меня хотят, чтобы я отло­жил лечение, пока не будет разработана теория». И не­смотря на возникающие споры и возражения, Нарбеков упорно продолжал свою линию. Так шла работа до 1953 года, когда спецотделение при Институте курорто­логии было закрыто.

...К тому времени я тоже уже несколько лет вел работу по лечению голоданием.

Как психиатр, я задумался над проблемой применения лечебного голодания в психиатрии. Я видел, как больные шизофренией в кататоническом ступоре отказываются от пищи, как другие наши пациенты под влиянием бредо­вых идей или галлюцинаций сопротивляются, когда их кормят. Я видел практику насильственного кормления, к которой прибегают обычно психиатры, как только боль­ные начинают отказываться от приема пищи. А не был ли этот отказ от пищи инстинктивной охранительной реак­цией больного организма?

1. Анализируя методы лечения, применяемые в психиат­рии, я сравнивал их с предполагаемым действием разгрузочно-диетической терапии. Шизофрению лечат часто методом шока (электрошоки, инсулиновые шоки). Что происходит при этом? Резкие изменения в биохимии клеток мозга. Но ведь голодание в период ацидотического криза также вызывает биохимические измене­ния в клетках, только проходит это, вероятно, более мягко, тут «внутренний врач» сам заботится о приведе­нии структур в наиболее естественное, здоровое состояние. Значит, с этой стороны можно ожидать положительного эффекта.

Касаясь принципа лечения больных шизофренией, И. П. Павлов подчеркивал, что шизофреникам «нужен покой». Покой больного органа — главнейший терапевти­ческий прием борьбы против болезненного процесса. В по­исках метода создания такого покоя медики пришли к ле­чению сном, к искусственно созданному охранительному торможению. Но ведь переход организма на внутреннее питание предоставляет прекрасный покой всей нервной системе, следовательно, оно должно действовать так же, как охранительное торможение.

Итак,   метод голодания сочетает в себе две противоположности — встряску  и   торможение.   В   этом и надо искать решение поставленных нами задач.

Доказывая целесообразность проведения лечебного го­лодания для лечения шизофрении, я в то время еще не знал, конечно, ни то, какие формы этой болезни будут легче поддаваться лечению, ни то, как особенности заболе­вания будут влиять на процесс голодания и как процесс голодания отразится на заболевании. Все это пришло позднее. Начал я лечение голоданием психически больных в 1948 году в психиатрической клинике им. Корсакова с разрешения академика Михаила Осиповича Гуревича. Открываю свою папку, тут мои «первенцы».

Взял сначала на лечение трех больных. Первый — полковник — 60 лег, который находился в состоянии тре­воги, беспокойства за свою семью, постоянно думал о том, что его и всю семью должны уничтожить; он плохо спал по ночам, стонал. Второй больной — офицер, страдающий шизофренией с бредом преследования. Третья больная — растерянная, не ориентированная во времени и простран­стве, не узнавала своих близких, была в состоянии нерезко выраженного возбуждения. Все трое были взяты на лече­ние с согласия родственников, сами они не могли дать согласия, так как не сознавали себя больными.

Надо сказать, что «первый блин вышел комом». Как ярко сохранились в памяти эти первые мои неудачи!

Вот полковник... Он сидел как-то странно нахохлив­шись, как сердитая больная птица, молчал, не протестовал, не требовал пищи; к прекращению еды отнесся совершенно равнодушно. А вот заставить его выйти на прогул­ку, провести необходимые процедуры было невозмож­но: он сопротивлялся так активно, что требовалось применять физическое воздействие. Это была первая неудача, которая сразу вызвала неодобрение в клинике. Персонал осуждал «применение насилия», меня укорял за «бессмысленные» требования, за «издевательство над человеком».

Второй больной, наоборот, требовал пищи, бранился, кричал: «Что это за лечение, так только фашисты лечат!» Другие больные начали волноваться. Однажды, на 7-я день голодания, во время прогулки мой больной вырвался от врача, побежал в буфет, схватил хлеб, стал жадно по­глощать его. Мои больные были сняты с лечения голо­дом  администрация   клиники   испугалась   последствия.

Так бы на неудаче и кончились, может быть, мои пер­вые опыты. Кончились осуждением. Да я и сам осуждал себя, мучился сомнениями... И все же мне казалось, что я должен, должен пробовать еще. Не может быть, что я не­прав в своих мыслях о пользе голодания для душевно больных.

Меня поддерживали академик Михаил Осипович Гуревич и профессор Иван Васильевич Стрельчук. Они помогли мне возобновить опыты в другой психиатрической боль­нице.

Там были отобраны несколько больных молодых лю­дей, страдающих шизофренией. Один из них неподвижно лежал в состоянии кататонического ступора, полностью отказывался от пищи, все время молчал. Больной сопро­тивлялся проведению процедур, однако нам удавалось очищать ему кишечник и выносить на прогулку.

И вот первая удача!

После ацидотического криза больной вдруг заговорил. Кажется, ничему в жизни я так не радовался, как этому не совсем связному бормотанию! Он сказал, что принимать пищу и разговаривать ему запрещали «голоса» (слуховая галлюцинация). Значит, в его мозгу в результате голода­ния произошли какие-то изменения. Великое павловское учение о всеобщей связи, о единстве всего организма снова подтверждалось, общее воздействие на организм отрази­лось и на работе клеток мозга.

День ото дня больному становилось все лучше. Вот он уже стал самостоятельно вставать, проделывать все про­цедуры, стал даже понемногу говорить с другими больны­ми. Через месяц мой больной полностью выздоровел. Это была огромная радость, это было чудо! Нет, не чудо, вовсе не чудо, а логический результат давно продуманного метода лечения. Теперь я твердо верил в метод, верил в свои силы!

Состояние двух других больных шизофренией (они жа­ловались на различные неприятные ощущения в теле, их мысли были фиксированы только на них) в результате лечения также значительно улучшилось. Даже больной с большой давностью заболевания стал чувствовать себя несколько лучше.

Тогда уже я понял, каким большим препятствием при лечении людей с нарушенной психикой является то, что они не сознают себя больными и не хотят лечиться голо­дом.   Воля   к   выздоровлению,   сознательное   отношение к методу разгрузочно-диетической терапии играет огром­ную роль в успехе лечения. В этом я убедился, сравнивая течение болезни у соматических больных и наших па­циентов.

Следующую партию из 4 больных я лечил в больнице № 3 (бывшей Преображенской психиатрической больни­це). Первая больная заболела вскоре после родов, она бы­ла депрессивна, считала, что ее должны убить, обвиняла себя в том, что она великая грешница — из-за нее нача­лась война, из-за нее погибли ее брат и мать, говорила, что она обречена на вечные муки. По ночам она слышала голос умершей матери.

Больная проголодала 15 дней. С 7 дня голодания она стала спокойней, менее тревожной, перестала слышать голос матери, правильно ориентировалась в пространстве и во времени, приветливо разговаривала с навещавшей ее родственницей, однако большую часть времени стремилась лежать в постели.

На 5-й день восстановления больная охотно принимала пищу, стала общаться с окружающими больными. В даль­нейшем она быстро окрепла физически и была выписана домой в состоянии значительного улучшения.

Казалось, все было хорошо. Больная мечтала о том, что вернется к мужу, ребенку, что ее жизнь наладится. Через месяц после выписки она уехала к себе домой в Са­ранск. Муж не принял ее, ребенка даже не показал. Это так повлияло на женщину, что снова обострился психоз, больная была помещена в местную психиатрическую боль­ницу.

Так иногда жизнь губит работу врача, разрушает восстановленный с таким трудом хрупкий аппарат человеческого мозга.

Вторая больная — кататоник. Врач-рентгенолог, моло­дая еще женщина. Опять те же симптомы — полное мол­чание, отказ от пищи, сопротивление гигиеническим про­цедурам. Но теперь это уже не пугало меня, не поддавал­ся я и на замечания о моей «негуманности» и моем «на­силии над личностью». Да, все, что требовалось для лече­ния, мы проделывали насильно, несмотря на сопротивле­ние больной. А на 15-й день голодания она сама стала одеваться после ванны. Правда, больная молчала, ни слова не срывалось с ее крепко стиснутых губ; глаза смотрели прямо, в них, казалось, не было ни проблеска мысли. Ну вот... я заметил, что она временами как бы просыпается.


Глаза делаются осмысленными, я даже стал замечать в них интерес к окружающему и подумал: может быть, привычная домашняя обстановка вызовет у нее актив­ность? И верно, когда на 10-й день питания больная была пробно отпущена с матерью домой, она сразу же заговорила, стала спрашивать, где ее книги, платья, немного играла на пианино. После возвращения в больницу наша пациентка только односложно отвечала на вопросы, была замкнута и мало доступна. Постепенно, однако, состояние больной улучшалось, она становилась более доступной и более активной, а через месяц после голодания была выписана в состоянии практического выздоровления. Третья больная — злобная, недоступная, постоянно лежала в постели, накрывшись с головой одеялом, считала, что на нее воздействуют взглядом окружающие люди, с принуждением питалась из рук персонала или сама, сидя в постели, накрывшись с головой одеялом.

В конце месячного голодания эта больная хорошо отве­чала на вопросы, сообщила данные о своем прошлом, но продолжала утверждать, что на нее действуют взглядом окружающие. В процессе восстановительного питания состояние больной снова ухудшилось и стало таким же, каким было до лечения.

Почему же в период восстановления наступило ухуд­шение? Почему у одних больных выздоровление идет равномерно, постепенно, а у других рывками, «кризами»? Почему одни выздоравливают совершенно, а у других наблюдается только временное улучшение? Почему? По­чему? Десятки «почему» вставали в моем мозгу и на очень немногие я находил ответ. Ведь я знал еще так мало! Очень многое из того, что написано в главе «Внутренний "врач», было тогда или совершенно неизвестно, или пони­малось не совсем правильно.

И все же я шел к цели. То окрыленный надеждой, то повергнутый в отчаяние, то подвергаемый насмешкам, то поддержанный единомышленниками...

Теперь, когда у меня за плечами опыт 25-летней рабо­ты над методом лечебного голодания в психиатрии, когда накоплен большой клинический и экспериментальный материал, мне не страшны такие «почему». Я знаю — впе­реди еще много работы, еще многое надо выяснить, про­верить, но я уверенно могу сказать: «Наше дело должно жить, наше дело будет жить!»




<< Назад    ← + Ctrl + →     Вперед >>

Запостить в ЖЖ Отправить ссылку в Мой.Мир Поделиться ссылкой на Я.ру Добавить в Li.Ru Добавить в Twitter Добавить в Blogger Послать на Myspace Добавить в Facebook

Copyright © "Медицинский справочник" (Alexander D. Belyaev) 2008-2020.
Создание и продвижение сайта, размещение рекламы

Обновление статических данных: 04:45:02, 25.10.20
Время генерации: 0.504 сек. Запросов к БД: 3, к кэшу: 4