Главная / Библиотека / Максимальный репост. Как соцсети заставляют нас верить фейковым новостям /
/ Часть III Слухи, заговоры и письма счастья / Глава 8 Теория разоблачения: свисток в кармане Как быстро вскрылся бы лунный заговор, и чем грозят мозгу заговорщиков ложь и секреты
Борислав Козловскийi / Литагент Альпинаi

Книга: Максимальный репост. Как соцсети заставляют нас верить фейковым новостям

Глава 8 Теория разоблачения: свисток в кармане Как быстро вскрылся бы лунный заговор, и чем грозят мозгу заговорщиков ложь и секреты

закрыть рекламу

Глава 8

Теория разоблачения: свисток в кармане

Как быстро вскрылся бы лунный заговор, и чем грозят мозгу заговорщиков ложь и секреты

Я услышал, как мама в коридоре сказала кому-то:

– Тайное всегда становится явным.

И когда она вошла в комнату, я спросил:

– Что это значит, мама: «Тайное становится явным»?

– А это значит, что если кто поступает нечестно, все равно про него это узнают, и будет ему очень стыдно, и он понесет наказание, – сказала мама.

Виктор ДрагунскийРассказ «Тайное становится явным»

Что если лекарство от рака давным-давно изобрели, но официальной медицине выгодней его прятать и зарабатывать сотни тысяч долларов на страданиях обреченных пациентов? Вариант: рак запросто лечится чем-нибудь общедоступным, вроде брокколи, пищевой соды или профильтрованной мочи – и тут, конечно, фармкомпании мешают этому знанию уйти в массы, чтобы и дальше навязывать за бешеные деньги свои химические препараты простым больным людям. Эти теории заговора с удивлением пересказывал еще в 1980 году The Journal of the American Medical Association{79} – чтобы врачи знали, из каких соображений пациенты время от времени внезапно отказываются от химиотерапии или операции на тех стадиях, когда это еще может помочь.

Дэвид Роберт Граймс, 31-летний ученый-биофизик из Оксфорда, несколько лет подряд вел колонку про вредные антинаучные заблуждения в британской газете The Guardian. В какой-то момент ему, похоже, надоело читать однообразные комментарии под своими текстами, и он решил переключиться с критики на роль адвоката дьявола. Допустим, самые популярные теории заговора – правда. Как долго они могли бы продержаться нераскрытыми? Так появилось на свет исследование{80} в научном журнале PLOS One с двухэтажными интегралами из теории вероятностей, которое с тех пор не поленились просмотреть 230 000 человек: в мире академических статей это примерно как собрать на YouTube 100 миллионов просмотров.

«Заговор вокруг лекарства от рака» – один из четырех сюжетов, которые Граймс разбирает в своей научной статье; три другие – заговор вакцинаторов (прививки вызывают аутизм, а медики это скрывают), климатический заговор (глобальное потепление выдумали ученые) и лунный заговор (на Луну не летали). Что между ними общего? То, что для сокрытия правды в таких случаях нужны усилия тысяч и тысяч людей, которые эту правду знают.

В статье есть сводная табличка с числом предполагаемых заговорщиков. Лунный заговор: 411 тысяча человек – столько работало в NASA в 1965 году. Климатический заговор: 405 тысяч. Это Американский геофизический союз в полном составе, Королевское общество Великобритании плюс климатологи всех стран, которые публикуют статьи в международных научных журналах. В число 714 тысяч участников ракового заговора вошли только сотрудники крупных фармкомпаний, которым обязательно пришлось бы договориться между собой, чтобы никто не воспользовался добровольным отказом конкурента от революционного лекарства.

И чтобы секрет оставался секретом, каждому из этих сотен тысяч надо молчать до конца жизни. Заговор в каком-то смысле похож на надувной шар: достаточно одного, самого маленького, прокола в любой точке, чтобы он пришел в негодность. Образцово-показательный пример – Эдвард Сноуден, вскрывший программу массовой прослушки Агентства национальной безопасности.

У человека может быть миллион мотивов выдать самый секретный секрет, даже если он верит, что за это с ним поступят как с предателями в художественных книжках про Главное разведывательное управление. Кто-то захочет отомстить за увольнение с работы в космическом центре. Кому-то пятнадцать минут славы разоблачителя могут показаться интересным опытом на излете карьеры. Кто-то может озаботиться общественным благом в ущерб корпоративным ценностям. Например, если этот человек – не профессиональный разведчик, а один из десятка тысяч обычных врачей, которые должны были бы – будь теория заговора верна – то и дело сталкиваться с серьезными последствиями прививок и с тяжелым сердцем скрывать их от широкой публики.

В английском есть слово whistleblower, описывающее как раз такие ситуации, – для него не существует точного перевода (если переводить буквально, будет «дующий в свисток»), а ближайшие русские эквиваленты по смыслу – «осведомитель», «разоблачитель», «предатель», «перебежчик» или «стукач». Но в английском в него заложена совсем другая оценка. Словарь Merriam-Webster приводит определение «человек, который сообщает полиции, репортерам и так далее про что-нибудь (вроде преступления), что держали в тайне» и добавляет, что слово в ходу с 1970-х. Так называли, например, американского рядового Брэдли Мэннинга, который передал WikiLeaks порцию документов про военные преступления в Ираке (и не только). Журнал Time, который время от времени объявляет человеком года собирательных персонажей, в 2002-м вынес слово whistleblower на финальную обложку и разместил там сразу троих «дующих в свисток». Можно сказать, что в 2017 году ситуация повторилась – «человеком года» Time объявил нескольких женщин, рассказавших, как продюсер Харви Вайнштейн и другие знаковые фигуры Голливуда принуждали зависимых от них людей к сексу. В этот раз воспользовались новой формулировкой – «нарушители тишины».

Но если проблему свести к математической задаче, конкретные мотивы «нарушать тишину» и «дуть в свисток» вообще не важны: достаточно просто взять и учесть ненулевой шанс стать разоблачителем у каждого посвященного. Вероятностная модель (на основе того, что математики называют пуассоновскими процессами) позволяет предсказать, скоро ли whistleblower появится в коллективе из ста, тысячи или ста тысяч человек.

Как подобрать параметры такой модели? Взять примеры вскрывшихся заговоров из истории и применить модель к ним.

Про систему слежки PRISM – ту самую, о которой рассказал Сноуден, – могли знать максимум 30 000 человек, утечка случилась на шестой год ее существования. «Исследование сифилиса Таскиги» (медицинская программа наблюдения за чернокожими больными сифилисом, которым целенаправленно не давали лечиться) – заговор продолжительностью в двадцать пять лет, с 1947 по 1972 год о нем могли знать около 7000 человек. Этот эксперимент тоже был прерван только благодаря утечке: врач Петр Бакстун написал о нем в New York Times. Началось расследование, в результате которого – правда, только в 1990-е – президент США официально извинился перед его жертвами и их семьями.

Подставляя цифры в свою формулу, Граймс получил примерно такие прогнозы: лунный заговор должен был бы вскрыться через три года и восемь месяцев, заговор вокруг лекарства против рака – через три года и один месяц, а про губительное действие прививок врачи должны были проговориться на девятый месяц четвертого года с того момента, как об этом впервые стало известно.

Чтобы ваш заговор продержался пять лет, рассуждает автор исследования, позаботьтесь, чтобы в него было посвящено не больше 2521 человека. Заговор, который продержится десять лет, предполагает еще более тесный круг заговорщиков – тысячу или меньше.

Защитники теорий заговора нашли лазейку и здесь: что если про заговор знали только избранные? Если в NASA почти полмиллиона сотрудников, включая уборщиков и администраторов младшего звена, то топ-менеджеры могли не посвящать их всех в детали своей провокации. Но еще до выхода исследования Граймса идея пересчитать всех участников такой инсценировки пришла в голову авторам и комментаторам русскоязычного коллективного блога Geektimes, куда программисты и инженеры с дипломами хороших университетов заглядывают почитать про компьютеры и космос. Тут появилась статья-рассуждение «“Аполлон” против лунного заговора: что реальнее осуществить?»{81} – о том, почему фальшивый полет было сложнее организовать, чем реальный.

Сотни рабочих должны были монтировать декорации для съемок фальшивой высадки на Луну в павильоне. Еще десятки тысяч – собирать на заводах по всей Америке муляж 111-метровой ракеты, имитировать фальшивые сигналы с 70-метровых антенн-тарелок для связи с кораблем, подделывать многочасовую телетрансляцию и фотосъемку. А еще кто-то в NASA должен был ставить задачи внешним компаниям-подрядчикам, от Boeing до Douglas Aircraft, где делали ключевые детали ракеты. На Geektimes задают логичный вопрос: «Какой-нибудь из этих компаний так и писать в техзадании – “разработайте макет лунного модуля”, “сконструируйте болванку с центром тяжести как у предполагаемого посадочного модуля”? Это опять несколько сотен человек, которые знают: я насыпал шариковых подшипников в адаптер третьей ступени, а они теперь по ящику рассказывают, что там летят астронавты».

С прививками ситуация еще прозрачней: их делают по всему миру. По всему миру родители должны через неделю или месяц после укола в гневе приводить в тот же кабинет поликлиники детей, которые в результате стали заторможенными и разучились смотреть в глаза людям. И если это явление массовое, то врачи, осматривающие таких детей из месяца в месяц, просто не могут не поддаться импульсу взять и рассказать правду.

А те, кто не дает выпустить в свет вакцину от рака, должны – из соображений лояльности заговору – иметь дело с еще более серьезным внутренним конфликтом, чем просто желание рассказать правду миру. Если верить статистике, собранной в 2016 году для США, от рака умирает примерно каждый четвертый{82}. Среди больных с диагнозом «рак» неизбежно окажутся и родственники тех, кто принимает решение не давать лекарству ход. Вице-президент США Джо Байден запустил в 2016 году новую программу онкологических исследований, в которой прямо или косвенно участвуют все крупные фармацевтические компании. За год до этого его 46-летний сын умер от глиобластомы, злокачественной опухоли мозга. Не мог ли вице-президент в порядке исключения выпросить для него у заговорщиков – если те в сговоре с властями – немного секретных таблеток?

Единственная логика, которая позволяет сторонникам масштабных теорий заговора хоть как-то объяснить факты, предполагает сговор властей со всеми вообще. Участников лунного заговора, если бы те решили заговорить, должны обходить стороной корреспонденты всех газет; врачи должны ставить диагноз «рак» родственникам медиков-заговорщиков, умершим не от рака, чтобы никто не узнал о наличии где-то в сейфах волшебного лекарства; и так далее. Спорить с этой системой взглядов не имеет смысла – просто полезно всякий раз уточнять, действительно ли собеседник имеет в виду, что в сокрытии какого-нибудь факта принимает участие не шайка злодеев, а многомиллионная армия разных людей, известных и не очень.

Те, кто верят, например, что ВИЧ – выдумка врачей, просто обязаны считать, что их обманывает не небольшая группа профессионалов-злоумышленников, а все сообщество медиков, которое упорно продолжает стоять на своей версии про вирус. И если 95 % научных статей про климат, опубликованных с 1991 года, поддерживают теорию глобального потепления, вызванного действиями человека, то сторонники «климатического заговора» должны считать заговорщиками не отдельных климатологов, а все сообщество.

Двое известных российских ученых (не климатологов, но из смежных областей науки) независимо друг от друга и с интервалом в несколько лет на полном серьезе доказывали автору книги, что глобальное потепление выдумано в угоду политической конъюнктуре. Тем самым они допускали, что их коллеги из США или Германии подделывают цифры и выводы в своих статьях, потому что так распорядились политики.

Человек, который рассуждает таким образом, сообщает довольно много о своей картине мира и системе ценностей. Он принимает как данность, что у целых профессиональных сообществ ложь – часть должностных обязанностей. Врачи могут лгать непосвященным про ВИЧ и прививки, а ученые подделывать цифры про климат и ГМО – не потому, что они какие-то маньяки, а потому, что такие в мире правила игры. Вряд ли говорящий считает подобное поведение невозможным для себя: если все так делают, что в этом плохого?

«Есть такая когнитивная ошибка – проекция, – объясняет профессор-психолог Кристофер Френч из Лондонского университета Голдсмитс в интервью Scienti?c American. – Люди, которые верят в теории заговора, сами склонны вести себя как заговорщики – распространять слухи, испытывать подозрения по поводу чужих мотивов. А если вы сами так себя ведете, вам покажется естественным приписывать то же самое другим»{83}.

Легко ли быть обманщиком?

В фильме «Бешеные псы» режиссера Тарантино полицейский под прикрытием внедряется в банду. Ему нужно иметь наготове – чтобы рассказать при случае, в порядке необязательной болтовни, – историю о том, как его чуть не поймали с полной сумкой марихуаны. Весь вымышленный эпизод, которому посвящен рассказ, занимает несколько минут; полицейский репетирует его многие часы день за днем.

«Ложь требует больших когнитивных ресурсов, чем правда», – пишет по этому поводу команда нейробиологов из Бельгии, Нидерландов и США в научной статье, которую опубликовал журнал Frontiers in Psychology{84}. Когда экспериментаторы вынуждали подопытных лгать, лежа внутри магнитно-резонансного томографа (вопросы брали из классического набора для проверки на полиграфе – там они востребованы для калибровки реакций испытуемого), сразу в нескольких областях префронтальной коры мозга начинался шквал активности. Именно здесь сосредоточены функции самоконтроля: префронтальная кора мешает нам сказать грубость, когда очень хочется, управляет вниманием и силой воли. В ситуации лжи, пишут нейробиологи, она в первую очередь подавляет естественное намерение ответить на вопрос честно. Но не только.

Нам нужно на лету выдумывать детали несуществующей истории. Попутно наблюдать за реакцией слушателей – верят они или не верят, производят наши слова нужный эффект или нет – и в зависимости от этого сгущать краски или, наоборот, сдерживать свою фантазию. Еще нужно следить за тем, чтобы ни словом, ни жестом не выдать волнение и говорить убедительно. Ясно, что когнитивный контроль для всего этого нужен как никогда, и он конкурирует за ресурсы мозга с другими задачами. Когда человек лжет, сообщает другое исследование, ему хуже даются простые арифметические подсчеты и он дольше отвечает на простые вопросы.

В 2013 году психологи из Университета Бригама Янга попросили студентов-добровольцев поучаствовать в тестировании чат-бота и время от времени говорить ему неправду. Студенты не знали, что приложение, в котором происходил диалог, следило за всеми их действиями – включая мелкие исправления в тексте до отправки. Выяснилось, что в репликах, содержащих ложь, таких исправлений больше, сами сообщения короче, при этом их сочинение занимает больше времени{85}.

Другими словами, врать трудно. Но если долго стараться, то будет легче. В эксперименте, про который писал Frontiers in Psychology, нейробиологи выяснили: если врать часто, активность в префронтальной коре падает – ложь становится более-менее автоматической и безболезненной. Этим объясняют, что вранье особенно легко дается, например, преступникам, которые долго оттачивали какую-нибудь выдуманную историю, позволяющую выдать себя за другого или доказывающую их невиновность. И еще людям, которые рассказывали неправду так долго, что сами в нее поверили. Кроме того, патологическое вранье как медицинский феномен описано еще в XIX веке и вошло в официальный диагностический и статистический справочник по психическим расстройствам, библию американских психиатров. Однако и профессиональное, и патологическое вранье – редкость и исключение из правила. С этой точки зрения теории заговора, которые винят во всем горстку злодеев, дезинформаторов, профессиональных пропагандистов и работников спецслужб, смотрятся выигрышнее тех, которые предполагают коллективный обман со стороны сотен тысяч инженеров, врачей и журналистов всех возможных СМИ.

Но лгать в глаза – это все-таки одно, а знать общественно важный секрет и ни с кем им не делиться – другое. Может ли быть так, что те же самые сотни тысяч заговорщиков просто живут с какой-нибудь особенно важной тайной, ни с кем ею не делясь?

* * *

Секреты и скрытность ухудшают работу мозга не меньше лжи. В 2014 году двое психологов из Беркли и Корнеллского университета предлагали двум группам подопытных порассуждать вслух о своей жизни{86}. При этом в одной из групп все должны были строить фразы таким образом, чтобы из этих рассуждений нельзя было ничего узнать об их сексуальной ориентации (журнал New Yorker, который посвятил исследованию длинный текст, приводит показательный пример: вместо «я встречаюсь с девушками, которые…» надо было говорить «я встречаюсь с людьми, которые…» – и так много раз подряд, в разных контекстах). Работа по цензурированию собственной речи оказалась настолько утомительной, что, как оказалось, тормозила другие мыслительные процессы. После нее подопытные на 17 % хуже, чем контрольная группа, справлялись с тестом на пространственное мышление. А когда их попросили написать воображаемому адресату письмо на тему описанной в задании конфликтной ситуации, им хуже удавалось быть вежливыми.

Вообще-то авторы ставили целью продемонстрировать, что общественное давление на гомосексуалов, которое заставляет для разговора о себе и партнере подбирать расплывчатые формулировки, ощутимо портит им жизнь, – но стало ясно, что дело не только в ориентации. И даже не просто в необходимости обходить в разговоре опасные темы стороной.

Как доказывает психолог Майкл Слепян из Колумбийского университета, секреты вредят самим фактом своего существования{87}. Больной зуб все время хочется потрогать языком, а к тому, что стараешься держать в тайне, все время возвращаешься мыслями.

Команда Слепяна опросила 1200 человек через интернет и еще 312 человек вживую – в нью-йоркском Центральном парке. (Авторы исследования, которое вышло под заголовком «Ощущение секретности», жалуются, что от стандартного подхода – пройтись по университету и набрать добровольцев из числа студентов – пришлось отказаться. Как правило, студенты попадаются хорошо образованные и богатые, без опыта сложных жизненных ситуаций, и типичные их секреты касаются алкоголя и вечеринок.)

Для начала у респондентов интересовались, бывают ли у них секреты вообще и какого они рода. На выбор предлагался список из 38 категорий (опрос можно пройти и сейчас на созданном по мотивам исследования сайте keepingsecrets.org). При ответе следовало указать, для кого, собственно, это секрет. Есть вещи, которыми не делятся ни с кем, и есть такие, которые скрывают только от некоторых: если друзьям еще можно признаться, что ты проиграл много денег в казино и по уши в долгах, то родителям, наверное, об этом лучше не говорить.

В среднем у каждого обнаружились секреты 13 видов. В десятке самых популярных – все вокруг и около отношений (мысли об измене партнеру, какое-нибудь неправильное сексуальное поведение, флирт, жизнь без секса), рядом идут обман доверия, серьезная ложь, кража, финансовые трудности и семейные проблемы.

Чтобы не выдать свои тайны, опрошенным не так уж и часто приходится хитрить и уводить разговор в сторону – в среднем 4,47 раза в месяц. А вот спонтанные мысли на тему этих секретов случаются примерно вдвое чаще – причем безо всякого повода. Эпизоды, когда секрет вклинивается в ход мыслей, как признавались сами опрошенные, портят настроение и ухудшают отношения с партнером, если секрет касается отношений. Но главный разрушительный эффект Слепян обозначает словом inauthenticity, для которого нет точного русского перевода – в приблизительном это будет «неподлинность». Оставляя какую-то важную часть своего опыта в секрете, ты предъявляешь другим – включая тех, чье мнение много для тебя значит, – неполную, урезанную версию себя. Участникам одного из экспериментов Слепяна предлагалось оценить по семибалльной шкале несколько утверждений на эту тему (например: «Я ощущаю, что скрываю часть “реального себя” от партнера»). Дополнительные вопросы анкеты имели целью отделить все прочие причины таких переживаний: вроде того, что подопытный – невротик и просто неоправданно много переживает по всем возможным поводам.

В разделе «Выводы» Слепян пишет: «Чем чаще люди возвращаются мыслями к своим секретам – тем ниже их качество жизни, независимо от того, как часто им приходится скрывать свои секреты на практике».

Краткое содержание главы 8

1. Заговоры с целью скрыть информацию возможны: американские спецслужбы шесть лет скрывали факт массовой прослушки, а медики молчали о том, что нескольким сотням чернокожих, больных сифилисом, годами не выписывали лекарств, чтобы наблюдать за течением болезни.

2. Что невозможно? Долго держать заговор в тайне.

Вскрыть вредный для общества заговор – значит стать для кого-то героем, и возможность прославиться в роли разоблачителя, несмотря на все риски, психологически привлекательна для многих.

3. Чем больше людей задействованы – тем выше вероятность, что заговор станет известным.

Статистика раскрытых заговоров позволяет оценить срок жизни секрета: чтобы, например, тайна оставалась тайной пять лет, в нее должны быть посвящены не больше двух с половиной тысяч человек.

4. Чтобы сымитировать полет на Луну, пришлось бы задействовать сотни тысяч сотрудников NASA; чтобы сфальсифицировать статистику последствий прививок – сотни тысяч терапевтов.

5. Обманывать и хранить чужие тайны – тяжелая нагрузка на мозг. Не только ложь требует работы фантазии, но и задача беречь секреты тормозит другие мыслительные процессы. Поэтому когда психологи заставляли людей скрытничать, те хуже справлялись с тестами и головоломками.

6. Тайны, которые надо скрывать ото всех, вызывают чувство «неподлинности» и вдобавок мешают сосредоточиться – мозг по четыре-пять раз в день бесконтрольно переключается с текущих дел на размышления о том, что вы скрываете.

Оглавление книги

Реклама
· Аллергии · Холестерин · Глаза, Зрение · Депрессия · Мужское Здоровье
· Артрит · Диета, Похудение · Головная боль · Печень · Женское Здоровье
· Диабет · Простуда и Грипп · Сердце · Язва · Менопауза

Генерация: 1.214. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Меню Вверх Вниз