Соня Шахi / Мария Десятоваi / Литагент Альпинаi

Книга: Пандемия: Всемирная история смертельных вирусов

Глава восьмая Месть моря

закрыть рекламу

Глава восьмая

Месть моря

Если задаться целью выделить какое-то одно историческое достижение, повлекшее за собой все многообразие человеческой деятельности, провоцирующей пандемии, то это освоение ископаемых видов топлива – угля, нефти и газа. До открытия угля и нефти цивилизация пользовалась энергией мускульной силы и тепловой энергией сжигания дров. Чтобы получить больше энергии, требовалось тем или иным образом повысить энергозатраты в виде, например, вырубки леса или питания рабов. Излишков энергии почти не возникало, что ограничивало размеры населения и распространение его по планете, а также частоту и масштабы пандемий.

Открытие богатых залежей угля и подземных месторождений нефти сняло эти термодинамические ограничения. Лучшие виды ископаемого топлива дают в сто раз больше энергии, чем требуется для их добычи{510}. Обеспеченные ими излишки энергии позволили цивилизации разрастаться невиданными прежде темпами. Все последствия эффективности применения ископаемых (обильные урожаи, выращенные на минеральных удобрениях; размах, темпы и скорость торговли и транспортного сообщения) способствовали появлению и распространению патогенов. Удвоенный на минеральных удобрениях урожай кормил растущее население, наводняющее города. Уголь приводил в движение пароходы, везущие холеру через океаны, и землеройные машины, строившие каналы, по которым холера попадала вглубь континента. На нефти работала техника, вырубающая леса, и самолеты, разносившие когда-то скрытые в этих лесах патогены по всей планете.

Но помимо демографического роста, урбанизации и мобильности, способствующих пандемиям, глобальный костер на ископаемом топливе увеличивает вероятность пандемии сам по себе, возможно, гораздо более существенно, чем все названные факторы вместе взятые. Иначе и быть не могло, учитывая прожорливость и темпы, с которыми мы поглощали ископаемое топливо, – в сто тысяч раз быстрее, чем оно успевало формироваться в недрах. Примерно то же самое, что умять за один присест рассчитанный на всю жизнь запас еды. Углеродная энергия ископаемого топлива накапливалась под землей миллионы лет. Извлекая топливо из недр и сжигая, мы за считаные десятилетия выпустили весь запас накопленного за эпохи углерода в атмосферу, воздействуя на климат и всех в нем живущих.

К середине XX века концентрация углекислого газа в атмосфере выросла больше чем на 40 % по сравнению с доиндустриальными показателями. Укутав нижние слои атмосферы, словно одеялом, избыточный углерод постепенно подогревал их, а также поверхность океана. Каждые десять лет температура водной поверхности повышалась на одну десятую градуса с небольшим. Согретые слои, опускаясь ниже и попадая в огибающие земной шар течения, меняли состав океана – исподволь, но ощутимо, как доза водки в стакане томатного сока. Из-за перемешивания слоев воды, вызванного перепадом температур, течения трансформировались. Пятипроцентное увеличение объема испарений над потеплевшей поверхностью Мирового океана привело к тому, что по всей планете начал меняться характер распределения осадков. Поднимаясь по мере нагрева, потеплевшие морские воды наступали на побережья и пляжи, подсаливая пресноводные водоемы. К 2012 году в отдельных частях планеты уровень моря повысился на 20 сантиметров по сравнению с уровнем 1960 года{511}.

Вместе с судьбой моря менялась и судьба холеры.

* * *

Почти весь XX век связь холеры с морем оставалась тайной. Само море считалось статичным, неизменным, огромным пространством «вечного покоя», как выразилась писательница-биолог Рейчел Карсон, утверждавшая, что «его черные глубины недвижны, их колеблет лишь неспешно струящееся течение»{512}. Точно так же ученые воспринимали планктон – все эти свободно дрейфующие в толще воды микроорганизмы. В их представлении планктон покрывал величаво колышущиеся моря равномерно, словно слой пыли каминную полку. И никакого отношения к холере не имел. Холерный вибрион с научной точки зрения обитал на суше и из кишечника одного человека попадал к другому с загрязненной питьевой водой.

Рядовой зоолог по имени Алистер Харди считал иначе. Он изобрел простое, как все гениальное, устройство, которому суждено было перевернуть научное представление о планктоне. Это был длинный, свободно вращающийся ролик, который можно был тянуть за судном, собирая на разматывающуюся с него полосу шелка пробы планктона. Поскольку специализированных знаний для его установки не требовалось и места он занимал мало, тянуть такие катушки с шелком могло судно любого типа, обеспечивая ученым миллиарды проб планктона. (Первым свой вклад внес «Дискавери» – корабль, на котором в 1901 году шли в Антарктиду исследователи Роберт Фолкон Скотт и Эрнест Шеклтон.){513}

Катающиеся по морям валики Харди постепенно выводили холеру «на чистую воду». В 1976 году микробиолог Рита Колуэлл совершила неожиданное открытие, обнаружив холерный вибрион в Чесапикском заливе{514}. И хотя ей не удалось культивировать вибрион в лабораторных условиях, т. е. заставить его образовать колонии на пластиковых блюдцах с агаром (излюбленный метод идентификации бактерий в микробиологии), но при флуоресцентном анализе, т. е. подвергнув пробы воздействию флуоресцентных антител, которые связываются с бактериями, она увидела, что вибрионы светятся. А значит, они есть в образцах воды{515}.

Рита Колуэлл продолжила анализировать прибрежные воды на наличие холерного вибриона. Он обнаруживался повсюду – в прудах, реках, озерах, морской воде с пяти континентов. Всего Колуэлл и другие ученые открыли свыше двухсот серогрупп холерного вибриона, обитающих в море, – среди них были и вырабатывающие холерный токсин, и не вырабатывающие. Ученые выяснили, как именно вибрион обитает в воде: в связке с зоопланктоном, прежде всего веслоногими рачками{516}.

Тем временем устройство Харди, известное теперь как «непрерывный регистратор планктона», вело почти беспрецедентный по масштабам и продолжительности учет морских организмов. К началу XXI века пробоотборники Харди прокатились через пять с лишним миллионов морских миль Северной Атлантики. Как показала расшифровка лент, планктон далеко не однороден и не похож на слой пыли – он столь же чувствителен к условиям окружающей среды, как чувствительны к дрожанию паутины мельчайшие волоски на паучьей лапке. Его микроорганизмы реагируют на едва уловимые факторы морской и воздушной среды – температуру поверхностного слоя, границы течения Гольфстрим, – распространяющиеся на тысячи миль океанского простора{517}.

И перемены в состоянии Северной Атлантики не замедлили отразиться на планктоне. С 1948 года объемы его биомассы уменьшились в шесть раз. Через несколько десятилетий планктон вернулся, но уже не тот. Тепловодные виды планктона откочевали на 600 миль, отреагировав на неуклонное потепление поверхностных слоев, миграцией к северу со скоростью 14 миль в год{518}.

Эта миграция, в свою очередь, определила судьбу холерного вибриона, жившего на планктоне и в планктоне. Данные, полученные с помощью пробоотборника Харди, вкупе с исследованиями Колуэлл позволили пересмотреть роль микроорганизмов окружающей среды в формировании жизни на Земле. Развитие холеры было обусловлено тайнами морских глубин ничуть не меньше, чем образом жизни обитателей суши.

* * *

В 1926 году холера, вызывавшая одну пандемию за другой на протяжении почти ста лет, вроде бы исчезла, ретировавшись на исконную родину – в Бенгальский залив. «С холерой как с мировым бедствием успешно расправились», – писал историк Уильям Макнилл в своем фундаментальном труде 1977 года о роли инфекционных болезней в истории человечества. Победа над ней являла собой образцовый пример «триумфального укрощения»{519}.

На самом деле холера в 1926 году не сгинула бесследно. Тот самый штамм, который терроризировал разные страны на протяжении шести пандемий, – теперь известный как «классический 01» – вымер. Но у него остался пронырливый отпрыск, отлично умеющий пользоваться возможностями, которые предоставляла ему среда обитания – изменчивое море. Этот новый вид холерного вибриона заполонял реки, дельты, озера и пруды, удерживаясь там по меньшей мере втрое дольше, чем классический 01{520}. А еще это на редкость живучее создание не поддавалось натиску антибиотиков{521}.

Впервые его выявили в 1904 году на карантинном пункте Эль-Тор на западном побережье Синайского полуострова, где он был извлечен из тел шести паломников в Мекку, скончавшихся от диареи, но до 1970-х годов специалисты по здравоохранению не рассматривали его как потенциальный возбудитель пандемии. По сравнению с классическим 01, терроризировавшим континенты, новый вибрион казался безобидным. Комиссия решила, что это и не холерный вибрион вовсе, а какой-то другой, ничем не примечательный, о котором спокойно можно забыть. Его назвали по месту обнаружения вибрион Эль-Тор{522}, и медицинский истеблишмент выкинул его из памяти.

Эль-Тор напомнил о себе в 1937 году, вызвав вспышки холеры на архипелаге Спермонд – скоплении изолированных коралловых атоллов, лежащих ниже уровня моря у побережья Южного Сулавеси (Индонезия). Однако международного внимания они не привлекли{523}. Несмотря на 65 %-ную смертность среди заболевших, за пределы далекого Сулавеси эпидемия не вышла, и специалисты ВОЗ не расценили ее как холерную. Организация определила вызванную Эль-Тором болезнь как некую «особенность», «обусловленную местными обстоятельствами». Ее назвали парахолерой и никаких чрезвычайных мер по сдерживанию принимать не планировали. «Показаний для карантина, строгой изоляции заболевших и контактировавших с ними, дезинфекции и массовой иммунизации, – докладывала ВОЗ, – не выявлено»{524}.

С ее стороны это был серьезный просчет. С изменением внешних условий на Спермонде изменился и характер вспышек парахолеры Эль-Тор. Несколько лет после первой эпидемии Сулавеси страдал от все более обильных дождей, штормов и подъема уровня моря. Объем осадков от года к году увеличивался на 5–8 сантиметров. Штормы стали такими свирепыми, что даже опытные рыбаки то и дело лишались судов. Из-за повышения уровня моря колодцы постоянно подтапливала соленая вода{525}.

В 1961 году парахолера Эль-Тор резко расширила охват, перебравшись с Сулавеси в другие районы Индонезии, а также на Филиппины, в Малайзию и Таиланд. К лету Эль-Тор разбушевалась в южнокитайской провинции Гуандун, где погубила от 30 000 до 50 000 человек, по оценкам западных обозревателей. Как свидетельствуют их отчеты, эпидемия косила целые деревни. Оттуда она просочилась в Гонконг и, наконец, в Южную Азию, оплот классической холеры{526}. Поскольку она по-прежнему путешествовала инкогнито, как парахолера, международные правила о карантинах и оповещениях, относящиеся к холере «настоящей», к ней не применялись{527}.

В 1971 году Эль-Тор пришла в Африку, где до тех пор о холере не слышали{528}. Первый удар она нанесла по огромной толпе, собравшейся на церемонию обрезания могущественного шейха на берегах озера Чад – пресноводного водоема, расположенного на территории Чада, Камеруна, Нигера и Нигерии. За последующие недели слегло 800 с лишним человек, более сотни погибло. Для неприхотливого вибриона Эль-Тор лучшего прибежища, чем этот мелкий, теплый, забитый планктоном водоем, придумать было нельзя. Из-за активного строительства плотин, отведения воды для орошения земель и мелиорации берегов озеро находилось на грани пересыхания. К 2000 году Чад, когда-то занимавший свыше 10 000 квадратных миль сжался до каких-то 600 при глубине менее полутора метров. Смертельные эпидемии в бассейне озера Чад вспыхивали год за годом{529}.

Наконец ВОЗ признала, что никакой парахолеры – мягкой формы холероподобного заболевания, характерной для определенных удаленных местностей, – не существует. Эль-Тор – это самая настоящая холера во всей ее грозной вирулентной мощи. После сорокалетнего перерыва «триумфально укрощенная» холера вернулась. Началась седьмая пандемия{530}.

* * *

В 1990 году холера нагрянула в Южную Америку, где о ней не вспоминали с 1895 года.

И снова ее прибытие совпало с определенным климатическим явлением – в данном случае южным колебанием Эль-Ниньо, или ЭНСО. Эль-Ниньо возникает с периодичностью от двух до семи лет, обычно в районе декабря, поэтому местные и назвали его в честь младенца Иисуса («эль ниньо» – по-испански «мальчик», «малыш»), чье Рождество празднуется в этот месяц. Оно начиналось, когда стихали пассаты, не дававшие омывающим Индонезию теплым водам перемещаться на восток{531}. Над тепловодной зоной скапливались дождевые облака, которые, словно валун, перегородивший русло, нарушали привычную климатическую картину в других регионах, приводя к сухим зимам на северо-западе США, усилению дождей в Восточной Африке и пожаров на севере Австралии{532}.

Накатившие в конце 1990 года на западное побережье Перу теплые массы Эль-Ниньо изменили не только прибрежные течения, но и состав планктона: популяции местного зоопланктона сократились под натиском популяций экваториального. Преобладающее течение, устремлявшееся вдоль берега на север, повернуло вспять{533}. Для любого холерного вибриона, таящегося в этих водах, внезапный вброс теплой воды означал увеличение численности, живучести и смертоносности. В теплой воде холерный вибрион активнее вырабатывает токсин, иссушающий больного. В теплой воде бактерии легче прикрепиться к планктону, а значит, она проживёт дольше даже в более суровых условиях{534}. (Вибрионы цепляющихся к яйцевой камере или выстилающие кишечник веслоногих достигают пятикратной концентрации по сравнению со свободноживущими, и бактерия может прожить больше года.){535}

Вскоре после прихода Эль-Ниньо жители шестисотмильной полосы перуанского побережья начали заболевать холерой Эль-Тор{536}. Органы здравоохранения рекомендовали перуанцам воздержаться от взаимодействия с таящими опасность прибрежными водами. Полиция арестовывала уличных продавцов рыбы, в том числе торговцев национальным блюдом севиче, представляющим собой замаринованную в лимонном соке сырую рыбу{537}.

Тем не менее к весне 1991 года холера сразила 72 000 перуанцев и начала распространяться на другие страны континента. Реки несли ее в Эквадор, Колумбию, Бразилию и к границе США. Лижущий пляжи Лос-Анджелеса холерный прибой вынудил создателей популярного телесериала «Спасатели Малибу» подумывать о переносе съемок на север от города. Грузовые суда сбрасывали холерные балластные воды в бухту Мобил-Бэй, Алабама, что привело к закрытию местных устричных ферм. Один из рейсов Aerolineas Argentinas доставил холеру из Буэнос-Айреса в Лос-Анджелес – в салате с холерными креветками, которым кормили пассажиров. Несколько десятков человек заболели, один скончался. Подпольные торговцы кокаином занесли холеру в захолустные деревушки на юге Мексики, где располагались посадочные полосы контрабандистских маломоторных самолетов{538}.

К 1993 году в Латинской Америке число заболевших приблизилось к миллиону, а число погибших составило около 9000. От гнева Эль-Тор удалось уйти только Уругваю и Карибам. Но ненадолго{539}.

* * *

К 1994 году постепенно осваивающая территории холера Эль-Тор, возможно, получившая путем переноса гены своей предшественницы, освоила новый трюк – способность выделять тот же тип губительных токсинов, что и классическая 01 в XIX веке. Таким образом, вибрион Эль-Тор, превосходивший прародителя выживаемостью в окружающей среде и устойчивостью к антибиотикам, сравнялся с классическим 01 по смертоносности{540}.

Выработка Эль-Тором токсина привела к резкому взлету смертности в Азии и Африке. С 2001 по 2006 год доля случаев, когда он вызывал несовместимое с жизнью обезвоживание организма, выросла с 30 почти до 80 %{541}. В 2007 году «обновленный» Эль-Тор стал преобладающим штаммом холеры в Южной Азии, в том числе в Непале. Три года спустя группа избежавших местной эпидемии непальских солдат, принятых на службу в ООН, погрузилась на самолеты, следующие на разоренный землетрясением гористый остров Гаити. В кишечнике их дожидался своего часа обновленный Эль-Тор{542}.

Гаити превратился в холерную бомбу замедленного действия, причем не только из-за многолетней нищеты, распрей и антисанитарии. Свою роль сыграла и окружающая среда, предоставившая холерному вибриону на редкость благоприятные условия.

До 2010 года кишащий патогеном Гаити загадочным образом умудрялся избегать холеры. На Карибах она впервые появилась в 1833 году, устроив вспышку на Кубе, а потом распространилась по всему региону, в том числе в Доминиканской Республике, занимавшей восточные две трети острова Гаити. Однако случаев холеры в Республике Гаити история не знает. Гаитянский историк Тома Мадью в конце 1850-х предположил, что Гаити защищает какая-то географическая особенность – «некие эманации почвы, не дающие выжить холерным токсинам» или «какое-то атмосферное явление». Если так, то семибалльное землетрясение в январе 2010 года лишило Гаити этой защиты{543}. Известняк и грязь, смываемые в реки, создали комфортную для вибриона щелочную среду. Разоренное население, и без того небогатое, осталось без пищи и крова. «После землетрясения Гаити стал непохож сам на себя, – говорит специалист по холере Анвар Хук. – Почва сочилась питательными элементами. Экология изменилась»{544}. Десять месяцев спустя холера захватила и Гаити{545}.

Седьмая пандемия, устроенная самым коварным, живучим и смертоносным штаммом холеры, оказалась наиболее долгой и масштабной пандемией этой болезни за всю историю человечества. Она продолжается по сей день{546}.

* * *

Работа Риты Колуэлл по исследованию тайной морской жизни холерного вибриона выдвинула ее в высшие эшелоны науки, где она шесть лет занимала пост руководителя Национального научного фонда США. К тому времени, как седьмая пандемия охватила Гаити, ей исполнилось 76. Никогда еще воздействие морских вибрионов на человека не было настолько очевидным. Из-за климатических изменений океан неуклонно теплел, приводя к увеличению вибрионных инфекций по всему миру, не только на Гаити. Резко подскочило число вибрионных инфекций на потеплевших Северном и Балтийском морях{547}. В Соединенных Штатах с 2006 по 2008 год вибрионные инфекции выросли на 43 %. Патогенные вибрионы распространились в районах, где холерной угрозы прежде не существовало, – на Аляске, в Чили и Исландии, паразитируя в организмах моллюсков и ракообразных и грозя заразить их потребителей{548}.

Осенью 2011 года я встретилась с Ритой Колуэлл в ее кабинете в дальней части обширного кампуса Мэрилендского университета, заслуженным профессором которого она является. (Кроме того, ей принадлежит звание заслуженного профессора Университета Джонса Хопкинса и должность председателя двух компаний, занимающихся микробиологической диагностикой.) Она прекрасно понимает, какие сдвиги произвел в научной парадигме ее труд. «Тридцать лет назад, – говорит она, – нас поднимали на смех, стоило только заикнуться, что эта бактерия способна существовать в окружающей среде. Теперь это азбучная истина, подкрепленная убедительными доказательствами! И с ней считаются!» Даже сейчас, спустя столько лет, она не может привыкнуть, что наконец победила.

Но у Колуэлл есть чем еще всколыхнуть фундаментальную науку. Под воздействием окружающей среды меняется динамика не только у холеры, говорит она. По мере трансформации климата не менее значимую роль окружающая среда будет играть в динамике других, только возникающих инфекционных болезней. В истории холеры скрыта новая теоретическая база для понимания возникающих заболеваний, для которых окружающая среда – биологическая, социально-политическая, экономическая – выступает и источником, и движущей силой. Это представление, говорит Колуэлл, имеет настолько далекоидущие последствия, что тянет на переворот в науке, сравнимый по масштабу со сменой парадигмы при переходе от гиппократовой медицины к микробиологической теории. Колуэлл называет его холерной парадигмой{549}.

* * *

Рассчитать напрямую, как отразятся климатические изменения на инфекционных болезнях, не получится. Случайные сочетания погодных условий провоцируют вспышки этих заболеваний непредсказуемым образом. В 2006 году внезапные морозы вынудили диких лебедей-шипунов уклониться от привычных миграционных путей и разнести H5N1 на двадцать с лишним стран Европы{550}. Необычно теплой зимой 1999 года в нью-йоркской канализации вовсю плодились комары, а жарким и сухим летом на резко сократившихся источниках воды теснились птицы, оказываясь в результате в более тесном контакте с комарами, что привело к первой эпидемии вируса Западного Нила в Нью-Йорке{551}.

Предпосылками для этих вспышек, вне всякого сомнения, выступили климатические условия. Но можно ли было спрогнозировать их последствия заранее? Возьмем такой чувствительный к факторам окружающей среды патоген, как Plasmodium falciparum – возбудитель малярии, переносимой комарами. Увеличение объема осадков может привести к увеличению заболеваемости малярией, поскольку после дождей остаются лужи и пруды, в которых плодятся малярийные комары, а может и сократить заболеваемость, поскольку ливни и потоки воды смывают отложенные комарами яйца. Аналогичным образом сухое и жаркое лето может спровоцировать рост малярии, превратив реки в стоячие озерца – настоящий комариный рай, или, наоборот, воспрепятствовать развитию малярии, поскольку засушливая погода губительна для уже вылупившихся комаров.

Тем не менее определенные параллели между погодой и инфекционными болезнями проследить несложно. Так, 68 % заболеваний, передающихся водным путем, с 1948 по 1994 год в США предшествовали обильнейшие дожди (входящие в 20 % сильнейших за этот период){552}. Заболеваемость вирусом Западного Нила после сильных дождей выросла на 33 %{553}. Кроме того, ученые сходятся во мнении, что потепление расширит ареал обитания переносчиков болезней, в том числе летучих мышей, комаров и клещей{554}. Процесс уже начался. В Коста-Рике некоторые виды летучих мышей переселились на нехарактерные для них высоты, а в Северной Америке расширили на север территорию зимовки{555}. Переносчик желтой лихорадки и лихорадки денге комар Aedes aegypti, обитавший прежде исключительно в юго-восточных странах Персидского залива, в 2013 году объявился в Калифорнии{556}. Азиатский тигровый комар Aedes albopictus, в Италии распространился севернее и выше над уровнем моря{557}. Аналогичное распространение на север и на недосягаемые прежде высоты наблюдается в Северной Европе и на востоке США у клещей{558}.

Этим переносчикам потепление благоприятствует, в том числе ускоряя их жизненный цикл. Жуки-короеды, которые разрушают древесину, откладывая яйца в прогрызенных ходах под корой, при потеплении переключаются с двухгодичного жизненного цикла на одногодичный. С конца 1990-х годов они выбирают все более молодые деревья, одновременно расширяя список заражаемых видов. За это время они уничтожили почти 30 млрд хвойных от Аляски до Мексики. В отдельных штатах, таких как Вайоминг и Колорадо, ежедневно падает по 100 000 скрученных широкохвойных сосен, источенных короедами{559}. Не исключено, что одной из причин такого нашествия выступает ускоренный благодаря климату жизненный цикл. Точно так же ускоряется он и у других патогенов. Повышение температуры окружающей среды сокращает цикл развития малярийных паразитов, а значит, повышается вероятность, что за короткую жизнь своих носителей – комаров – они успеют дорасти до инфекционной формы.

Таким образом, от климатического потепления, повышения температуры морей и меньшей предсказуемости осадков холера и ее потомство, скорее всего, выиграют. Из-за одной только смены распределения патогенов в результате климатических сдвигов увеличится заболеваемость, поскольку сталкиваться с патогенами будет население, не обладающее иммунитетом.

Но эти прогнозы касаются уже известных нам патогенов. А как быть с теми, о которых мы пока не знаем? По мнению микробиолога Артуро Касадевалла, повышение температуры окружающей среды на планете может привести к тому, что они будут появляться целыми новыми царствами.

* * *

Со всех сторон нас окружают грибы. Мы вдыхаем их споры на каждом вдохе и ступаем по кишащей ими земле.

Из грибов получаются мощные патогены. В отличие от вирусов, которым для существования требуются живые клетки, грибам не мешает даже смерть хозяина, поскольку они питаются мертвой и разлагающейся органикой. Кроме того, они могут существовать в окружающей среде автономно в виде крайне выносливых спор{560}.

От грибка, как известно любому садоводу, сильно страдают растения. Некоторым видам грибка, например фитофторе Phythophthora infestans, вызвавшей «великий голод» в Ирландии из-за массовой гибели урожаев картофеля, удавалось повлиять на ход истории. Из-за других – возбудителя синдрома белого носа у летучих мышей Pseudogymnoascus destructans и хитридиомицетов, поражающих земноводных, – оказывались на грани уничтожения целые виды{561}.

И тем не менее если патогенные бактерии и вирусы атакуют человека на каждом шагу, то из грибковых патогенов нам досаждает разве что случайно подхваченный кандидоз или микоз стопы[19]. Возможно, дело в нашей теплокровности, говорит Касадевалл. В отличие от рептилий, растений и насекомых, которые регулярно оказываются жертвами грибковых патогенов, млекопитающие в любую погоду поддерживают обжигающе горячую температуру крови – на двадцать с лишним градусов больше средней температуры окружающей среды на планете (около 16 °C). Большинство грибов, приспособленных к внешним температурам, не выдерживают жара нашей крови и сгорают в костре нашего организма.

Тепло – настолько эффективное средство от инфекций, что к нему прибегают и рептилии, создавая «искусственный жар»: заразившись, они греются на солнце и тем самым повышают внутреннюю температуру. Для лечения хитридиомикоза у лягушек достаточно, как установили ученые, согреть их до 36,6 °C.

Как предполагает Касадевалл, не исключено, что именно благодаря усиленной защите от грибковых патогенов теплокровным млекопитающим удалось превзойти рептилий после того, как вымерли динозавры. Холоднокровный образ жизни гораздо экономичнее нашего. Теплокровность вынуждает млекопитающих потреблять в сутки в десять раз больше калорий, чем мы потребляли бы, будучи холоднокровными{562}. «Вот вы, млекопитающие, – журил слушателей Касадевалл на утреннем выступлении по соответствующей теме. – Вы недавно позавтракали, а наверняка уже подумываете об обеде». (Мой живот согласно заурчал.) Стадо крокодилов не задумывалось бы о еде еще неделю. И тем не менее, когда вымерли динозавры, их собратья-пресмыкающиеся не сумели занять освободившуюся нишу. Гегемония перешла к мелким, неэкономичным – но при этом неуязвимым для грибковых патогенов – млекопитающим.

Особенно важную роль теплокровность как защита от патогенов играла на самом раннем для Homo sapiens этапе обитания на Земле. Большинство наших патогенов были приспособлены в то время к температуре окружающей среды, поскольку именно во внешней среде проводили по крайней мере часть жизни. (Человеческие организмы были еще слишком немногочисленны, чтобы избрать их местом постоянного обитания.) И теплокровность их отпугивала. К сожалению, сегодня большинство патогенов передается нам от других млекопитающих, а значит, до нас они добираются уже адаптировавшимися к теплокровности. Тем не менее, напоминает Касадевалл, мы по-прежнему избавляемся от них с помощью жара – атавистического привета первобытным временам, когда повышение температуры тела спасало нас от патогенов.

Беда в том, что теплокровность отталкивает грибковые патогены лишь постольку, поскольку температура нашего тела отличается от окружающей температуры, привычной грибам. Если грибковые патогены эволюционируют в направлении переносимости повышенных температур, разница пропадет. Технически такая эволюция возможна: в лабораторных условиях из грибов, обычно погибающих при температуре около 28°С, удается вывести выдерживающие температуру до 36,6 °С. То же самое может произойти при изменении климата в масштабах планеты: грибы будут медленно, но верно приспосабливаться к повышению температуры, пока в какой-то момент для них не окажется приемлемой температура человеческого тела.

Появление жароустойчивых грибов, предупреждает Касадевалл, будет грозить нам инфекционными болезнями, каких мы еще не знали. И, кроме теплокровности, защититься нам от них нечем. «Не верите мне, спросите земноводных, – говорит он, имея в виду уничтожающие их грибковые патогены. – Или летучих мышей»{563}.

По мере повышения общемировых температур грибковые патогены уже начинают просачиваться в зону действия инфекционных болезней. В Калифорнии и Аризоне число случаев так называемой долинной лихорадки, которую вызывают живущие в почве грибки Coccidioides immitis и C. posadasii, увеличилось к 2009 году в семь раз по сравнению с 1997 годом{564}. Программы мониторинга заболеваемости – HealthMap и Pro-MED – все чаще сообщают о вспышках грибковых болезней. В 2011 году HealthMap зафиксировала вдвое больше случаев, чем в 2007-м, а Pro-MED отмечает семикратное увеличение с 1995 по 2010 год{565}. Возможно, это случайные всплески, за которыми последует спад, а может, это предвестники наступления грибковых патогенов, вызванного климатическими изменениями.

* * *

Климатические сдвиги, как и все остальное, чем мы сегодня навлекаем на себя угрозу пандемии, – продукт современной эпохи. Каждый атом избыточного углерода в атмосфере обязан своим появлением там деятельности, сопровождавшей становление капитализма – от запуска первых фабрик, работающих на угле, до сегодняшних прожорливых автомобилей и самолетов. Это значит, что противодействие следующей пандемии требует так или иначе заняться новыми проблемами, порожденными индустриализацией и глобализацией. Но это поможет лишь частично. Даже если завтрашняя пандемия – продукт современной эпохи, пандемии как таковые появились не сегодня. Призрак заражения преследует наш род уже миллионы лет.

И хотя динамика инфекционных заболеваний – от холеры в XIX веке до новых современных патогенов – диктуется определенными историческими условиями, нынешняя борьба с патогенами – это просто очередная схватка в гораздо более давнем, более опасном и сложном противостоянии между нами и микробами.

Оглавление книги

· Аллергии · Холестерин · Глаза, Зрение · Депрессия · Мужское Здоровье
· Артрит · Диета, Похудение · Головная боль · Печень · Женское Здоровье
· Диабет · Простуда и Грипп · Сердце · Язва · Менопауза

Генерация: 2.147. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Меню Вверх Вниз