Книга: 10% Human. Как микробы управляют людьми

Глава 8 Возвращение микробов

закрыть рекламу

Глава 8

Возвращение микробов

Вечером 29 ноября 2006 года, когда 35-летняя адвокат Пегги Кан Хай под дождем ехала по острову Мауи на встречу с клиентом, в нее врезался мотоциклист, мчавшийся на скорости 260 км/ч. Оказавшись в разбитой машине, она то теряла сознание, то приходила в себя, истекая кровю. Молодой человек, влетевший в ее автомобиль, лежал мертвым среди обломков мотоцикла.

В 2011 году, после пяти лет операций, на поврежденной левой ступне Пегги начался некроз. Из-за риска распространения сепсиса жизнь Пегги повисла на волоске, и ей пришлось согласиться на частичную ампутацию ступни и сращивание костей лодыжки. Через три дня после операции у Пегги начался острый приступ диареи. Медсестра пришла в ужас и на следующий день вызвала хирурга. Тот заверил Пегги, что это всего лишь реакция на принятые лекарственные препараты — обезболивающие, антибиотики и анальгетики. Он в тот же вечер отпустил ее домой, прописав новые лекарства.

Через несколько недель, несмотря на боль в ноге, Пегги прекратила принимать лекарства в надежде на улучшение. Однако улучшение так и не наступило. Уже на следующее утро начался двухмесячный «марафон» страданий: приступы поноса возникали у Пегги до тридцати раз за сутки. Она потеряла 20 % массы тела, у нее начали выпадать волосы; нервы как будто гудели, а перед глазами все плыло. Врач настаивал на своем, уверяя, что все это — нормальные симптомы прекращения приема опиатов, а затем предположил, что у Пегги синдром раздраженной толстой кишки или кислотный рефлюкс. Пегги отказалась от препаратов против диареи, так как поняла: если причину болезни «затолкать в бутылку», то будет только хуже.

Еще через несколько месяцев Пегги получила направление к гастроэнтерологу в той самой больнице, где ей ампутировали стопу. После колоноскопии (осмотра полости ободочной кишки при помощи крошечной камеры) наконец нашлось объяснение тяжелой диареи, от которой страдала Пегги. У нее обнаружились бактерии Clostridium dififcile.

Клостридии диффициле, о которых говорилось в четвертой главе, — это чрезвычайно коварные бактерии, способные вызвать страшные, смертельно опасные инфекции. До поры до времени они успешно прячутся в здоровых человеческих кишечниках. В «репертуаре» этих бактерий есть пара хитрых фокусов, которые помогают им победить других микробов, а заодно и обмануть больничный персонал, следящий за гигиеной. Во-первых, за последние несколько десятилетий широко распространился новый штамм, который оказался куда устойчивее и опаснее предыдущих. Вполне вероятно, что он возник в результате продолжительной «гонки вооружений» между бактериями и врачами, посылавшими целые «дивизии» антибиотиков против этого вида и его ближайших родственников. Пока что победителями из этой гонки выходят клостридии.

Другой «фокус» клостридий — это хитрость, к которой прибегает около трети всех бактерий, живущих в кишечнике, да и многих других патогенов: они образуют споры. Подобно тому как испуганный броненосец сворачивается в плотный бронированный шар, C. diff сжимается и прячется внутрь толстого защитного слоя, чтобы переждать трудные времена. Антибактериальные моющие средства, желудочные кислоты, антибиотики, крайне низкие и высокие температуры — все это не угрожает спорам, которые терпеливо ждут, когда опасность минует.

Случай Пегги был вполне типичен. Ей давали антибиотики во время операции на ноге, а затем она провела несколько дней в больнице — главном оплоте C. diff. Антибиотики защитили ее от инфекции в ранах, но при этом нарушили баланс кишечной микрофлоры, оставив эту территорию уязвимой для вторжения C. diff. Подобно сорной траве, клостридии буйно разрослись и заняли господствующее положение в ее кишечнике, прежде чем защитный слой полезных микробов успел восстановиться. Гастроэнтеролог, лечивший Пегги, прописывал ей все новые и новые дозы антибиотиков, однако безжалостные бактерии упорно цеплялись за новое место обитания, и женщине становилось все хуже.

У Пегги ухудшились зрение и слух, ее вес снизился до опасного уровня, и они с мужем поняли, что необходимы решительные меры для восстановления кишечных микробов и изгнания C. diff. Но какие?

Проблема, с которой столкнулась Пегги Кан Хай, встает не только перед теми, кого поразили C. diff. Многие люди, страдающие от болезней пищеварительной системы и других заболеваний, вызванных повреждением микробной экосистемы, ждут ответа на жизненно важный вопрос: как возместить понесенный ущерб и восстановить колонию микробов-друзей? Безусловно, чтобы сохранить здоровую микрофлору, необходимо правильно питаться и избегать приема ненужных антибиотиков, но что делать, если микробная колония уже разорена нашествием «варваров»? Как быть, если полезные виды давно исчезли, а их место заняли «паразиты и тунеядцы»? Что предпринять, если иммунная система разучилась отличать врагов от союзников? Пытаться выпестовать жалкие остатки некогда процветавшего микробного сообщества? С таким же успехом можно лить воду на давно засохший цветок в горшке. Иногда единственный выход — это начать все сначала: подготовить почву к посеву и посадить новые семена.

В 1908 году Илья Мечников опубликовал книгу под неожиданным названием «Этюды оптимизма». Неожиданным — потому что ученый дважды покушался на самоубийство: в первый раз — когда принял чрезмерную дозу опиума, а во второй раз — когда сознательно заразил себя эпидемическим возвратным тифом, решив стать мучеником во имя науки. Однако в этой его книге, третьей по счету, рассказывалось вовсе не о том, как ускорить приход смерти, а о том, как продлить человеческую жизнь. Возможно, это была попытка поднять себе дух в преддверии третьей — уже неминуемой — встречи со смертью. Мечников, получивший Нобелевскую премию за работы по иммунологии в том самом году, когда вышла его книга, разделял мнение Гиппократа о том, что смерть сидит внутри самого человека — в его кишечнике. Заняв относительно современную и научно обоснованную позицию, Мечников предположил, что истинными виновниками старческой немочи являются недавно открытые кишечные микробы.

С методологических высот науки XXI века трактат Мечникова — немного наивное сочинение, но отдельные его тезисы заставляют всерьез задуматься. Его гипотеза весьма интересна, однако ей недостает фактических подтверждений; вместо них встречаются псевдокоррелятивные примеры — вроде истории о том, что у летучих мышей нет толстой кишки и совсем мало микробов, зато они живут намного дольше других мелких млекопитающих. Мечников предположил, что преждевременную смерть других млекопитающих, имеющих более крупные популяции микробов, вызывает как раз их присутствие, а также толстая кишка, которая служит микробам пристанищем. Ученый размышляет о том, зачем вообще нужна толстая кишка, и дает такой ответ: «Я высказал предположение, что толстые кишки так сильно развились у млекопитающих для того, чтобы позволить им не останавливаться во время бега для опорожнения кишок. С этой точки зрения роль толстых кишок свелась бы к тому, чтобы служить вместилищем пищевых остатков»[2].

Но не только Мечников считал, что болезни вызываются кишечными микробами. Новая гипотеза относительно причины множества болезней, как физических, так и умственных, была популярна и занимала умы многих врачей и ученых. Ее назвали «гипотезой самоотравления», а суть ее сводилась к тому, что толстая кишка — это, как сказал один французский врач, «резервуар и лаборатория ядов». Звучали предположения, что бактерии в кишечнике просто вызывают гниение остатков пищи и производят токсины, которые, в свою очередь, приводят не только к поносам и запорам, но и к утомлению, депрессии и невротическим расстройствам. При маниях или тяжелой меланхолии часто предписывалось хирургическое удаление толстой кишки — эту процедуру называли поиском «обходного пути». Несмотря на пугающе высокий уровень смертности от таких операций и их серьезные последствия для качества жизни пациента, врачи того времени считали такое радикальное вмешательство в человеческий организм приемлемым и даже полезным.

Я, конечно, не стану подвергать критическому разбору методы нобелевского лауреата, однако дилетантизм Мечникова в области кишечной микробиологии (по крайней мере, в данной книге) помешал ему оперировать такими научными категориями, как повторяемость, сравнение с контрольными группами или подтверждение причинности. Его научная зрелость пришлась на тот период истории, когда ученые-медики пребывали в эйфории от заманчивых горизонтов, открывшихся благодаря микробной теории Луи Пастера. Гипотезы возникали одна за другой, но при этом ученые слишком мало времени и сил уделяли кропотливым исследованиям, экспериментам или накоплению данных, — а к ним уже подтягивались следующие медики-микробиологи с новыми идеями.

В начале ХХ века в модную гипотезу самоотравления с жадностью вцепились журналисты, публика и масса шарлатанов. Вслед за хирургическими операциями по удалению толстой кишки появились и другие методы излечения от вредных бактерий. Одним из них стало промывание толстой кишки, или гидроколонотерапия, — процедура, до сих пор пользующаяся спросом в так называемых «меди-спа», но не встречающая одобрения в официальных врачебных кругах. Другой метод — ежедневный прием вместе с пищей дозы полезных бактерий — или, как их называют сегодня, пробиотиков.

Размышления Мечникова о продлении человеческой жизни получили новое развитие благодаря слухам, которые донес до него один болгарский студент. Тот рассказал, что в Болгарии среди крестьян очень много стариков, перешагнувших столетний порог, и что секрет их долголетия — в ежедневном употреблении простокваши (йогурта). Разумеется, кислый вкус сквашенному молоку придает молочная кислота, которая выделяется, когда молочнокислые бактерии (Мечников назвал их «болгарской палочкой») расщепляют («ферментируют») лактозу (молочный сахар), который служит для них основным источником энергии. По нынешней классификации бактерии, заинтересовавшие русского ученого, называются Lactobacillus delbrueckii и относятся к подвиду bulgaricus, но довольно часто их считают отдельным видом Lactobacillus bulgaricus. Мечников решил, что эти молочнокислые бактерии дезинфицируют кишечник, убивая вредных микробов, насылающих на человека старость и смерть.

Вскоре в продаже появились таблетки и напитки, содержавшие Lactobacillus bulgaricus и другой вид — Lactobacillus acidophilus. Медицинские журналы и газеты запестрели рекламными объявлениями, которые рассказывали о невероятно успешных случаях излечения тяжелых заболеваний. «Результаты поистине потрясающие. Это средство не только прогоняет умственную и физическую депрессию, но и вливает в организм новые жизненные силы», — нахваливал свой товар один производитель. Гипотезу самоотравления вскоре массово подхватили и врачи, и широкая публика, и в первые десятилетия ХХ века индустрия пробиотиков пережила настоящий расцвет.

Но это продолжалось недолго. Теория самоотравления, на которой держалась неуклонно разраставшаяся индустрия пробиотиков, оказалась карточным домиком. «Этажами» этой постройки служили различные взаимосвязанные гипотезы, и каждая из них имела свои достоинства, однако научных свидетельств, которые могли бы связать их воедино, подобно цементному раствору, так и не нашлось. И точно так же, как некогда теория о роли патогенных микробов в возбуждении психических расстройств, хлипкая постройка под названием «самоотравление организма» была разрушена Фрейдом и его последователями. По иронии судьбы, на ее месте вырос еще более опасный карточный домик — на этот раз под вывеской психоанализа и эдипова комплекса.

Краху теории самоотравления во многом способствовал калифорнийский врач Уолтер Альварес. Опираясь едва ли на больший объем данных, чем Мечников, Альварес начал рассматривать все болезни с позиций психоанализа. Он называл пациентов, затрагивавших тему самоотравления, психопатами, и отказывался от них после первой же консультации. Вместо того чтобы применять для диагностики медицинские методы, он часто ставил диагнозы исходя лишь из характера и внешнего облика пациента. Например, Альварес считал, что мигренью чаще всего страдают хрупкие миниатюрные женщины с хорошо сформированной грудью. Он советовал коллегам обращать внимание на таких женщин и искать у них симптомы этой болезни. Дошло до того, что даже на самое распространенное расстройство пищеварения — запор — врачи стали смотреть не как на следствие подрывной работы микробов, а как на проявление хронической ипохондрии в сочетании с анальной фиксацией.

Безусловно, теории самоотравления недоставало научной строгости — во многом потому, что в то время у микробиологов не было соответствующего инструментария. Однако на фоне множества откровенно шарлатанских затей прочищение толстой кишки и употребление йогуртов с сомнительными микробами были в целом неплохими методами. Прошло много лет, и лишь в 2003 году одна группа ученых решила вновь изучить пользу пробиотиков для лечения некоторых психических расстройств. К тому времени в их распоряжении были технология секвенирования ДНК и практика научного рецензирования работ сторонними экспертами, а научный климат давно очистился от вульгарного фрейдизма с его вездесущим «чувством вины».

Таким образом, несмотря на то что пробиотики долгое время были в продаже и в виде таблеток, и в виде пищевых добавок, в поле зрения ученых они вернулись лишь сравнительно недавно. И вновь индустрия пробиотиков переживает этап роста, а названия нескольких брендов уже стали известны всему миру. Не давая прямых обещаний, производители маленьких стаканчиков йогурта используют хитрые маркетинговые ходы, призывая вас почувствовать прилив сил, интеллекта и свежести, стать стройнее, бодрее, счастливее и здоровее, — если, конечно, вы заведете привычку каждое утро выпивать стаканчик (или даже два) обогащенного лактобациллами напитка. Разные компании соревнуются между собой: каждая расхваливает те штаммы, которые содержатся в ее продукции, и превозносят их предполагаемые достоинства. Производители подают заявки на патенты, предъявляя исключительные права на производство и продвижение конкретных комбинаций видов и штаммов, которые придают каждому виду пробиотика его неповторимые свойства. Например, Lactobacillus rhamnosus в сочетании с Propionibacterium изгоняют E. coli 0157, а лактобацилла с «диалкилизосорбидом» помогает побороть угревую сыпь. А как насчет вагинальных свеч, содержащих девять видов лактобацилл и два вида бифидобактерий, — для регулировки дисбаланса влагалищного pH (показателя кислотности среды)? Или, скажем, очень специфического генетического варианта Lactobacillus paracasei для беременных женщин — чтобы предупредить аллергии у младенца, еще не появившегося на свет?

Однако несмотря на все эти патенты, в большинстве стран правила контроля лекарств не позволяют производителям продуктов, содержащих бактерии, заявлять об их целебных свойствах. Сегодня то, что раньше именовали просто сквашенным продуктом или пищевой добавкой, стремятся продавать как лекарства только потому, что ученые успели исследовать содержащиеся в них живые бактерии и их благотворное влияние на здоровье. Действительно, если какой-то вид лактобацилл может предотвращать инфекции, возбуждаемые E. coli, избавлять от угрей или спасать от аллергий, то почему бы производителям йогуртов не сообщить об этом покупателям? Однако настоящие лекарства должны выдержать серию дорогостоящих клинических испытаний, прежде чем попадут в аптеки. Теоретически производители лекарственных средств обязаны убедиться в том, что их препараты и эффективны, и безопасны. Конечно, йогурт — безопасный для здоровья продукт, но что известно о его эффективности? Действительно ли пробиотики могут сделать нас здоровыми и счастливыми?

Формально можно дать утвердительный ответ — но только потому, что Всемирная организация здравоохранения признала пробиотики «живыми микроорганизмами, которые при применении в адекватных количествах вызывают улучшение здоровья организма-хозяина». Таким образом, вопрос о том, действуют ли пробиотики, сам по себе тавтологичен. Поэтому его следует сформулировать иначе: какие именно бактерии и в каких количествах способны предотвращать болезни или излечивать от них?

Мне хотелось бы поразить ваше воображение рассказами о чудесных выздоровлениях от одного стаканчика йогурта или от порошка из высушенной колонии полезных бактерий. Я была бы рада поведать вам, что какая-нибудь колония микробов исцелит вашего ребенка от сенной лихорадки, а, например, Bifidobacterium fantasium поможет вам похудеть. Но не все так просто.

В вашем кишечнике живет 100 триллионов микробов. 100 000 000 000 000. Это примерно в 1500 раз больше числа живущих на планете людей, — и все это население помещается у вас в животе. Среди этих 100 триллионов насчитывается около 2000 разных видов: примерно в 10 раз больше, чем государств на Земле. А каждый из 2000 видов включает бесчисленное множество различных штаммов с самыми разными генетическими свойствами. Да, для нас они по большей части «дружественные», однако между собой далеко не всегда поддерживают добрососедские отношения. Виды и штаммы борются за территорию, вытесняя слабейших. Они защищают свои «города» и «улицы», ведя химические войны и убивая всех, кто осмеливается нарушать границы. Каждая особь сражается за питательные вещества, вовсю пользуясь своими жгутиками, чтобы быстрее попасть в более «хлебные» места.

А теперь представьте, что вы выливаете на эти бесплодные земли стаканчик йогурта. Представьте себе группу бактерий-переселенцев, путешествующих в молоке и сахаре своего автобуса-йогурта. Их может быть около 10 миллионов, и они высматривают себе место для поселения. Пожалуй, их немало, но все же на четыре порядка меньше, чем население туземцев! Едва ли можно ожидать, что столь малое войско одержит серьезные победы на поле боя. Подобно детенышам морских черепах, которые впервые пускаются в открытый простор океана, многие бактерии погибают от первых же глотков свободы, как только вырываются на волю из пластиковой бутылочки. Перед теми, кто добирается до кишечника (а такое, конечно, возможно), стоит серьезная задача: «открыть лавочку» и заработать себе на жизнь. А это крайне нелегко в густонаселенной колонии, где каждый сражается за себя и не очень рад новым соседям.

И дело не только в том, что аборигены значительно превосходят пришельцев численностью: ведь «ремесленные» навыки туристов-смельчаков довольно скромны. Все они относятся к одному и тому же бактериальному штамму с одинаковыми генами, а значит, и одинаковыми возможностями. По сравнению с более чем 2000 видов, живущих в вашем кишечнике, и 2 миллионами генов, которыми они обладают, микробы-пришельцы — неважно, «пробиотики» они или нет, — имеют в запасе лишь ограниченный набор приемов выживания. Один из таких приемов — способность угождать организму-хозяину (то есть нам!) — и дал им статус «пробиотиков».

Впрочем, пока против меня еще не выдвинули судебных исков, я все же успокою читателя: те переселенцы, которым удается задержаться в организме на длительный срок и расплодиться в достаточном количестве, действительно приносят ожидаемую пользу. Но я говорю не просто о йогуртах, а о более похожих на лекарственные средства пилюлях, плитках, порошках и жидкостях, содержащих живые бактерии, иногда более чем одного вида.

Начнем с главного положительного эффекта, который все наверняка ждут от пробиотика: он должен компенсировать наиболее неприятные побочные эффекты антибиотиков. Неумышленным последствием приема антибиотиков с целью избавиться от патогенов часто становится истребление множества представителей «родной» полезной микрофлоры. У многих людей — примерно у 30 % пациентов — результатом такого микробного истощения становится понос. Это называется «диарея, ассоциированная с антибиотиками», и обычно она проходит вместе с прекращением курса приема препаратов, — за исключением тех случаев, когда пациент подхватывает патоген вроде C. diff, как случилось с Пегги Кан Хай после ампутации ступни. Если понос вызван лишь потерей полезных бактерий, значит, их немедленная замена другими полезными микроорганизмами должна, по идее, устранить или хотя бы облегчить симптомы.

Так оно и происходит. В ходе 63 тщательно подготовленных клинических исследований, охвативших почти 12 тысяч участников, удалось установить: пробиотики значительно снижают риск возникновения диареи, ассоциированной с антибиотиками. Если обычно из каждых 100 человек понос начинается у 30, то в случае, когда одновременно с антибиотиками принимают пробиотики, эти симптомы проявляются только у 17 человек. Какие именно бактерии играют спасительную роль и какая их доза наиболее эффективна, установить нелегко. Вполне вероятно, что определенные антибиотики провоцируют диарею больше, чем другие, и в идеале, если бы удалось вычислить соотношение, можно было бы подбирать для каждого случая конкретный пробиотик и прописывать его сразу, в паре с антибиотиком, во избежание побочного эффекта последнего. Это более чем достойное применение для пробиотиков, если учесть, что в каждое мгновение антибиотики принимают около 8 миллионов американцев, свыше 2 миллионов из которых страдают диареей, и около 1 миллиона могли бы избежать этой неприятности, если бы только было известно, какой пробиотик способен стать «противоядием».

Пробиотики верно служат даже младенцам. Иногда, если ребенок рождается преждевременно, у него начинают отмирать ткани кишечника. Если превентивно давать недоношенным младенцам пробиотики, это снижает их смертность на 60 %. У младенцев и детей, страдающих инфекционной диареей, пробиотики — особенно один штамм, известный как Lactobacillus rhamnosus GG, — уменьшают продолжительность болезни.

Что можно сказать о более серьезных болезнях? Как обстоит дело с теми заболеваниями, которые уже «пустили корни»? В случае явно проявившихся аутоиммунных и психических расстройств вроде диабета 1-го типа, рассеянного склероза и аутизма пробиотики бессильны — главным образом потому, что это слишком маломощное и несвоевременное средство. Ведь выделяющие инсулин ?-клетки поджелудочной железы уже прекратили работу, нервные клетки уже оторвались от своих оболочек, а клетки развивающегося мозга уже сбиты с курса. Даже при аллергиях, когда никакие клетки не подвергаются разрушению, иммунная система уже вышла из-под контроля. Вернуть ее в прежнее нормальное состояние — задача не менее трудная, чем пробуждение «уснувших» ?-клеток поджелудочной железы или восстановление миелиновой оболочки нервов.

Подтвержденные сторонними экспертами исследования выявили, что пробиотики различных видов и штаммов (а также брендов) действительно способны приносить счастье и здоровье, улучшать настроение, облегчать экзему и сенную лихорадку, ослаблять симптомы СРТК, предупреждать развитие диабета при беременности, избавлять от аллергий и даже способствовать потере веса. Если большинство этих заболеваний и не проходит до конца — по крайней мере, за несколько недель или месяцев лечения пробиотиками, — то они все же приносят определенную пользу. Впрочем, если говорить о реальной, осязаемой пользе пробиотиков, то, несомненно, они гораздо эффективнее предотвращают болезни, чем лечат от них.

Обратимся к опыту на мышах. Среди них есть такая линия, у которой в силу генетической особенности к моменту взросления почти непременно развивается мышиный вариант диабета 1-го типа. Но если давать таким мышам VSL#3 — пробиотический препарат, содержащий 450 миллиардов бактерий восьми различных штаммов, — каждый день начиная с возраста четырех недель, то сила тяготеющего над ними «генетического рока» ослабевает. Если у мышей, получавших плацебо, к возрасту 32 недель диабет развивался с частотой 81 %, то среди мышей, получавших пробиотик VSL#3, болезнь проявлялась только у 21 %. Три четверти мышей, казалось бы обреченных на аутоиммунную болезнь, были спасены от нее благодаря ежедневным порциям живых бактерий.

Когда мышам начинали давать VSL#3 чуть позже, в возрасте 10 недель, подтверждалась справедливость поговорки «лучше поздно, чем никогда». В возрасте 32 недель диабетом заболевали 75 % мышей, получавших плацебо, но среди мышей, получавших пробиотик, болезнь развивалась только у 55 %. Конечно, этот результат не столь впечатляющ, как полученный у группы, начавшей курс профилактики с четырехнедельного возраста, но все же уровень заболеваемости диабетом в этом случае тоже заметно снизился.

Сотни миллиардов бактерий, содержащихся в VSL#3, — а это гораздо большее число особей и большее число видов, чем в любом другом из представленных на рынке пробиотических продуктов, — каким-то образом меняют ход развития диабета у мышей, генетически предрасположенных к этой болезни. Если в обычных условиях (без вмешательства) их иммунная система «принимает в штыки» вырабатывающие инсулин клетки поджелудочной железы, то эти бактерии, похоже, предотвращают подобное развитие событий. Иммунная система мышей, получающих VSL#3, по-видимому, создает отряд лейкоцитов, которые идут строем на поджелудочную железу, где затем вырабатывают противовоспалительное химическое вещество-посредник, препятствующее разрушению панкреатических клеток. Такой эксперимент очень вдохновляет: а вдруг у людей тоже можно предупреждать подобные болезни, не давая им даже шанса развиться, если только правильно выбрать время для профилактического курса пробиотиков? В настоящее время для проверки этой гипотезы проводится клиническое исследование, но его результатов еще нужно ждать.

Главное здесь вот что: для того чтобы приносить ощутимую пользу здоровью, пробиотики должны оказывать воздействие на работу иммунной системы. Возвращаясь к скрытым истокам болезней XXI века, напомню, что бичом современных людей стало воспаление, происходящее в организме, и именно его обязаны устранять пробиотики, — только в этом случае можно будет говорить об их ценности. Помните, в четвертой главе мы говорили о регуляторных Т-клетках (Tregs)? Это — «бригадные генералы» иммунной системы, усмиряющие своих «кровожадных» солдат, когда нападать не на кого. В конечном счете этих бригадных генералов контролирует микрофлора: это она «рекрутирует» самые лучшие Т-клетки, чтобы не допустить нападения иммунной системы на них, микробов. Пробиотики по сути перенимают эту тактику и побуждают уже существующие клетки подавлять бунтовщиков в рядах самой иммунной системы. Опять-таки, VSL#3 оказывает благотворное действие на мышей, уменьшая эффект «протекающего кишечника», который, похоже, является и причиной, и следствием воспалительного процесса.

О пробиотиках важно знать три вещи. Во-первых, какие виды и штаммы содержатся в пробиотическом продукте? Часто подробности или не сообщаются вовсе, или заявленное содержание не соответствует истине, как выясняется при культивировании и секвенировании видов. Вероятно, чем больше содержится видов, тем лучше, хотя пока мы слишком мало знаем о том, как различные штаммы воздействуют на организм. Во-вторых, сколько отдельных бактерий, или «колониеобразующих единиц» (КОЕ), содержится в продукте? Это относится к затронутому нами вопросу о конкуренции с местными микробными жителями, с которыми сталкиваются микробы-переселенцы, попадающие в наш кишечник. Чем больше КОЕ, тем больше шансов на оздоровительный эффект. В-третьих, как именно «упакованы» бактерии? Пробиотики выпускают в самых разных формах — в виде таблеток, порошков, плиток, йогуртов, напитков и даже кремов для кожи и ополаскивателей. Иногда их смешивают с другими добавками — например, поливитаминами. Как такое соседство влияет на бактерии, пока просто неизвестно. Многие пробиотики в составе йогурта сопровождаются немалой дозой сахара, а это может стать «ложкой дегтя в бочке меда» и превратить продукт из здорового в нездоровый.

Первый из перечисленных вопросов — о видах и штаммах — вероятно, самый дискуссионный. На многих штаммах, которые обычно продвигаются в качестве пробиотических, продолжает лежать печать мечниковского наследия. Представители рода лактобациллум, при всей их ценности для производства йогуртов, далеко не так многочисленны в кишечной микрофлоре взрослого человека, как можно подумать. Да, они преобладают в кишечных колониях родившихся естественным путем и вскормленных грудным молоком младенцев, но, когда дело этих микробов сделано, их численность падает, так что в итоге их доля в кишечном бактериальном сообществе составляет менее 1 %. Лактобациллы продолжают доминировать в индустрии пробиотиков по одной важной причине: их можно культивировать. Поскольку они, в отличие от большинства представителей кишечной микрофлоры, переносят кислород, их сравнительно легко выращивать в чашках Петри — или в любых емкостях с теплым молоком. Это означает, что они в избыточных количествах фигурировали в самых ранних опытах и исследованиях человеческой микрофлоры. Если бы идея пробиотиков впервые возникла в нашем «дивном новом мире», уже осчастливленном методами секвенирования ДНК и анаэробного (бескислородного) культивирования, то весьма маловероятно, что мы бы выбрали молочнокислые бактерии в качестве ведущего «спасательного отряда» для укрепления наших пестрых по составу микробных колоний.

Пробиотики, безусловно, по-своему полезны, однако что делать тем, кто оказался в таком положении, как Пегги Кан Хай? Масса ее тела неуклонно снижалась, на новые антибиотики надежды не было, и Пегги уже начала отчаиваться. Ей всерьез угрожала перспектива развития «токсичного мегаколона»: ее толстая кишка могла лопнуть, выбросив содержимое в брюшную полость. Если бы это произошло, Пегги наверняка бы умерла. За предыдущий год от инфекции, вызванной C. diff, в Америке умерло около 30 тысяч человек (а это гораздо больше, чем умирает, например, от СПИДа), и Пегги очень не хотелось пополнить собой число этих несчастных.

Существовал, правда, еще один возможный способ исцеления. Пегги слышала от подруги, сестра которой работала в больнице, что некоторых пациентов с трудноизлечимой диареей лечат новым способом, причем он применяется всего в нескольких больницах во всем мире. Рассказывали, что после такой терапии больным становилось лучше. Пегги была готова на все. Несколько телефонных звонков в одну из таких больниц — и вскоре Пегги уже заказывала билеты на самолет с Гавайских островов в Калифорнию, чтобы пройти курс лечения. Вместе с ней летел муж — и не только для моральной поддержки. Он должен был стать донором для Пегги: передать ей порцию жизненно необходимых кишечных микробов. Добыть этих микробов предстояло из его испражнений, однако это не пугало ни его, ни Пегги: у них не оставалось другого выхода.

Бактериотерапия, или трансплантация фекальной микрофлоры, или «транспузия»[3] (это разговорное слово мне нравится больше всего), — само это название говорит о сути терапии. Испражнения забираются у одного человека и помещаются в кишечник другого. Звучит, наверно, ужасно, однако мы не первые, кого посетила такая идея. Другие животные — от ящериц до слонов — периодически занимаются копрофагией. Для некоторых (например, кроликов и грызунов) поедание собственных экскрементов — необходимый этап питания, позволяющий получить питательные вещества, которые ранее были заперты внутри растительных клеток, а затем освобождены кишечными микробами, «взломавшими» их стенки. И надо сказать, это отнюдь не лишняя добавка к их рациону. Если не давать крысам поедать экскременты, они хуже растут и набирают только три четверти нормальной массы тела.

Впрочем, у других видов копрофагия наблюдается довольно редко, и зоологи часто считают ее «аномальным поведением». Например, было замечено, как слонихи-родоначальницы стада выпускали жидкую струйку фекалий — явно для того, чтобы слонята припали к этой лужице хоботами и поели. Шимпанзе тоже поедают испражнения друг друга. Согласно выдающемуся зоологу Джейн Гудолл, удостоенной ордена Британской империи (проделанная ею огромная работа по изучению шимпанзе в Национальном парке реки Гомбе в Танзании привела к настоящей революции в наших представлениях о поведении этих животных), некоторые дикие шимпанзе становятся копрофагами, когда у них случается понос. Иногда, если шимпанзе объедаются только что созревшими плодами в лесу, у них наблюдается приступ поноса, так как их кишечная микрофлора не успевает приспособиться к новому виду пищи. Одна особь, которую изучала Гудолл, — самка по имени Паллада — страдала от хронической диареи в общей сложности десять лет. Всякий раз, когда наступал очередной приступ диареи, Паллада принималась поедать чужие фекалии. После недавних открытий из жизни микробов хочется думать, что Паллада использовала фекалии здоровых сородичей для восстановления собственного микробного баланса. Возможно, шимпанзе, объедавшиеся новыми для них плодами и мучившиеся после этого поносом, тянулись к чужим испражнениям затем, чтобы приобщиться к микробам других членов стаи, имевших больший опыт поедания фруктов, а значит, и больше микробов, умеющих переваривать такую пищу.

Если в дикой природе это все-таки редкость, то в зоопарках животные очень любят поедать экскременты — к восторгу маленьких детей и к досаде зоотехников. Часто такую привычку объясняют просто скукой — наряду с такими стереотипными действиями, как раскачивание, расхаживание по клетке взад-вперед и назойливое выискивание друг у друга паразитов. Психиатр, имеющий дело с пациентами, страдающими аутизмом, синдромом Туретта и обсессивно-компульсивными расстройствами, сразу заметил бы сходство в поведении своих пациентов и зверей в неволе. Не последнее место в ряду их поведенческих странностей занимает повышенный интерес к фекалиям: дети с самыми тяжелыми формами аутизма, а также пациенты с шизофренией и ОКР зачастую едят или размазывают испражнения. Пожалуй, фрейдисты объяснили бы эту одержимость и копрофагию как у животных, так и у людей по-своему, сославшись, скажем, на родительскую отчужденность или на психосексуальную фрустрацию. Однако напрашивается физиологическое объяснение с «микробным» уклоном: в самом деле, существует ли лучший способ вернуть на верный путь заблудшую микрофлору, заставляющую хозяина совершать странные повторяющиеся действия, чем проглотить фекалии другой, более здоровой особи? Если взглянуть на копрофагию под таким углом, она покажется уже не аномальным, а адаптивным поведением: заболевшее животное всего лишь пытается вылечиться от дисбактериоза.

Действительно, когда в порядке эксперимента живущим в неволе шимпанзе дают волокнистые листья, это отвлекает их от поедания фекалий. Они даже не едят эти листья — они посасывают их или заталкивают под язык. Это лишь догадка, но, быть может, они слизывают слой бактерий, которые живут тем, что переваривают клетки этих листьев? Таким образом шимпанзе обогащают собственную микрофлору бактериями, которые помогут им переваривать пищу. Помните, в шестой главе я рассказывала о том, что в микрофлоре японцев содержатся гены от особых бактерий, питающихся водорослями, которые часто используются для приготовления суши? Возможно, нечто похожее происходит и с живущими в неволе шимпанзе: стоит им «взять на борт» полезных микробов с листьев, они теряют интерес к фекалиям, потому что теперь они могут усваивать съеденную пищу.

Обеспечить лабораторных безмикробных мышей новой микрофлорой очень легко: нужно только поселить их вместе с мышами, уже имеющими микробов. Через несколько дней обоюдного поедания экскрементов у мышей будет совершенно одинаковая микрофлора. Это настолько верно, что даже если поместить в одну клетку две группы мышей, каждая из которых наделена полным набором микробов, то в результате у всех обитателей «коммуналки» произойдут сдвиги в составе микробных видов. А в ходе другого любопытного эксперимента, проведенного в 2013 году под руководством Джеффри Гордона из Университета Вашингтона в Сент-Луисе, исследователи взяли две группы безмикробных мышей и привили одной из них кишечную микрофлору, взятую у тучных людей. Суть эксперимента заключалась в том, что у каждого из тучных людей имелся близнец, причем все их близнецы были худыми. Поэтому вторая группа безмикробных мышей получила кишечную микрофлору худых близнецов. Как и ожидалось, мыши с «тучной» микрофлорой набрали больше веса, чем мыши с «худой» микрофлорой. Через пять дней после пересадки микробов мышей из обеих групп объединили попарно: мышь, получившую микрофлору тучного близнеца, сажали в одну клетку с мышью, получившей микрофлору соответствующего худого близнеца. Примечательно, что тучные мыши, живя бок о бок со своими худыми «близнецами», толстели меньше, чем при отсутствии контактов с «худой» микрофлорой. Сравнение показало, что в микрофлоре тучных мышей произошел сдвиг в сторону микрофлоры худых, тогда как у худых мышей состав микробов остался прежним.

Если бы мы были шимпанзе, то могли бы запросто делиться друг с другом фекалиями, чтобы все были здоровы и счастливы. Но для извлечения пользы из здоровой микрофлоры человека копрофагия как таковая совсем не нужна. Конечно, это не значит, что фекальный трансплантат — ее клиническая альтернатива — более аппетитен. В своей самой грубой, необработанной форме он представляет собой кал здорового донора, перемешанный с физраствором в кухонном блендере. Полученная смесь вводится в толстую кишку пациента при помощи длинной пластмассовой трубки с прикрепленной камерой — колоноскопом, — так сказать, снизу вверх. Изредка фекальные трансплантаты вводятся сверху вниз — через назогастральную трубку, которая вставляется в ноздрю и опускается через горло в желудок.

Один из пионеров современного метода применения фекальных трансплантатов, доктор Александр Хоруц, вспоминает свои ранние опыты по приготовлению фекальных суспензий: «Первый десяток трансплантатов я приготовил по старинке — блендером в уборной при эндоскопическом кабинете. Я быстро понял, что изготовление фекальных трансплантатов в обстановке обычной клиники — задача неосуществимая. Как только нажимаешь на кнопку блендера, запах фекальной материи дает о себе знать с такой убойной силой, что всех пациентов из приемного покоя как ветром сдувает». И это еще не все: вдыхание аэрозоля из фекалий, даже если в них не содержится патогенов, наверняка небезопасно для самого врача, приготовляющего суспензию. Ведь даже самые полезные микробы способны нанести вред, если попадут не туда, куда надо: то, что способствует здоровью, оставаясь в кишечнике, может оказаться пагубным для легких.

Не правда ли, сама идея вызывает брезгливость? Если вы еще продолжаете читать эту книгу, позвольте мне кое-что пояснить. Говоря о фекальных трансплантатах, я вижу два пути избежать возгласов и гримас отвращения. Первый путь — изъясняться обиняками и эвфемизмами, надеясь, что вы не будете представлять себе слишком ярко то, о чем идет речь. Другой способ — побороть брезгливость. Да, эта история и впрямь выглядит так себе. Но вдумайтесь: ведь это же всего-навсего микробы, мертвые растения и вода. При этом бактерии составляют здесь большинство — около 70 % или даже больше. Коричневый цвет экскрементам придает пигмент из расщепленных эритроцитов, переработанных вашей печенью и выброшенных из организма. Да, конечно, эта субстанция еще и пахнет. Но все эти запахи — всего лишь газы, в основном сероводород и другие серосодержащие газы, выделенные кишечными микробами в процессе расщепления остатков пищи.

Отвращение — это защитная эмоция. Оно возникает, чтобы уберечь нас от разных вредных вещей. Например, от рвотной массы, от гниющей материи, от скоплений насекомых, от близости чужих или неприятных нам людей, от всего скользкого, липкого, грязного и противного на вид. И конечно, от испражнений. Особое омерзение внушают нам экскременты мясоедов — задумайтесь, до чего вы дотронетесь охотнее: до собачьей какашки или до коровьей лепешки? — и наших собратьев. Во всем мире люди демонстрируют одни и те же гримасы, когда видят что-то отвратительное: мы вертим головой, морщим носы и лбы. Мы прячем руки и отворачиваемся. Если то, что мы увидели, по-настоящему омерзительно, нас даже может вывернуть. Такая реакция, запрограммированная в нас эволюцией, помогает нам избежать контакта с патогенами, способными вызвать болезни. Ведь патогены могут прятаться в рвотной массе, в гниющей материи, в чем-то скользком и липком. И конечно, в экскрементах.

Так что нежелание даже думать о фекалиях — и уж тем более о чужих фекалиях, которые могут оказаться в вашем собственном организме, — совершенно естественно. А теперь представьте на минутку, что вам делают переливание крови. Возможно, эта идея не кажется вам столь же отвратительной. Емкости с кровью, аккуратно забранной у здоровых доноров, проверенных на наличие возбудителей болезней, которые могут прятаться в клетках или плазме, с ярлычками, где указаны группы крови и даты забора, дожидаются своего часа, чтобы спасти чью-то жизнь. Вполне больнично-стерильная картина, не правда ли?

Но ведь в крови, как и в экскрементах, могут находиться патогены — например, ВИЧ (вирус иммунодефицита человека) и возбудитель гепатита. Кровь, как и экскременты, гниет при соприкосновении с бактериями, носящимися в воздухе. А экскременты, как и кровь, тоже могут спасти чью-то жизнь. А теперь подумайте о суспензии с фекальной микрофлорой под иным углом: это просто жидкость, наделенная свойствами возвращать здоровье. Доктор Александр Хоруц рассказывает об одной студентке медицинского факультета, которая сдала кал для пациентов, страдающих от заражения C. diff. Когда она рассказала об этом друзьям, многие из которых тоже были студентами-медиками, то вместо того, чтобы похвалить ее за бескорыстие и сказать, что надо бы найти время и тоже стать донорами (как, несомненно, они сказали бы, если бы речь шла о сдаче крови), они просто расхохотались и стали дразнить девушку за доброхотство.

Врачи XXI века, знающие о науке микробиологии, вовсе не были первыми, кто открыл спасительные для жизни свойства испражнений. Китайский даосский ученый и врач IV века Гэ Хун писал в своем трактате об экстренной медицинской помощи (если говорить сегодняшним языком), что больным с пищевыми отравлениями или сильным поносом следует давать напиток, сделанный из испражнений здорового человека: это приводит к чудесному исцелению. Тот же метод лечения упоминался и 1200 лет спустя, опять же в китайском врачебном руководстве, и на этот раз целебное зелье было названо «желтым супом». Понятно, что изготовить фекальный трансплантат так, чтобы он казался пациентам — как бы это сказать? — хоть сколько-нибудь аппетитным — в те времена было так же трудно, как и сейчас.

Однако человека, который в последние три месяца почти не выходил из уборной и потерял пятую часть массы тела, уговорить на фекальную трансплантацию совсем не трудно. Если раньше, до болезни, Пегги Кан Хай и были противны мысли о фекальном трансплантате, сейчас ее не пришлось долго убеждать. В калифорнийской клинике уже в первые часы после колоноскопии и ввода суспензии из профильтрованных фекальных микробов ее мужа Пегги становилось лучше. Впервые за несколько месяцев на протяжении сорока часов она даже не вспомнила об уборной. Через несколько дней диарея окончательно прошла. Через две недели начали отрастать волосы, угревая сыпь на лице постепенно стала исчезать, а потерянный вес — понемногу возвращаться.

Лечение инфекций C. diff при помощи антибиотиков приносит успех в 30 % случаев. Каждый год заражается около миллиона людей, и десятки тысяч умирают. Но введение в организм больного всего одного фекального трансплантата приводит к исцелению в 80 % случаев. Среди тех, у кого после первой трансплантации происходит ремиссия (что позже случилось и с Пегги), вторая трансплантация приносит успех уже в 95 % случаев. Трудно даже представить себе какую-нибудь другую смертельно опасную болезнь, которую можно вылечить за один раз, причем без хирургического вмешательства, без специально разработанных лекарственных препаратов, всего за несколько сотен долларов — и с такими высокими показателями успеха!

Для гастроэнтеролога профессора Тома Бороуди фекальные трансплантаты стали главным методом лечения, который он предлагает в своем Центре лечения болезней пищеварительного тракта в Сиднее (Австралия). В 1988 году у Бороуди была пациентка по имени Джози, которая подхватила инфекцию в отпуске на островах Фиджи. С тех пор ее постоянно мучили понос, судороги, запоры и вздутие живота. Курс лечения антибиотиками не приносил облегчения, а лишь затягивался и затягивался, так что под конец Джози стали преследовать мысли о самоубийстве. Бороуди очень огорчила беда его пациентки, и он начал ломать голову в поисках способов вернуть ей здоровье. В научной литературе он нашел описание случаев трех мужчин и одной женщины, у которых в 1958 году после лечения антибиотиками появились сильнейшая диарея и боль в животе. Это очень напоминало ситуацию Джози. Трое лежали при смерти в отделении интенсивной терапии, и статистика не сулила им ничего хорошего: в те дни уровень смертности у больных с подобными симптомами составлял 75 %. Лечивший их врач Бен Айзман провел фекальную трансплантацию. Через несколько часов или дней после того, как больным поставили фекальные клизмы, все четверо пациентов встали с коек и самостоятельно покинули больницу: они полностью избавились от диареи, которая мучила их последние несколько месяцев.

У Бороуди появилась надежда на выздоровление пациентки, и он предложил ей такую идею. Как и Пегги Кан Хай, Джози была готова на все. Бороуди вводил ей трансплантат в течение двух дней. Через несколько дней Джози стало заметно лучше — настолько, что ей даже удалось вернуться на работу. Бороуди никому не решился рассказать о методе лечения — настолько сильный протест вызвала бы в те дни сама идея. Однако с тех пор он вместе со своей командой начал лечить фекальными трансплантатами все заболевания, от которых, по мнению врачей, могло бы исцелить возвращение микробов. За следующий год они провели 55 фекальных трансплантаций больным с различными желудочно-кишечными проблемами — от поноса и запора до воспалительного заболевания кишечника. Двадцати шести пациентам это не помогло, зато девятерым стало лучше, а еще двадцать человек полностью выздоровели.

В последующие годы Бороуди и его соратники выяснили, при каких болезнях или расстройствах фекальные трансплантаты помогают, а при каких — нет. Они провели более 5000 трансплантаций, большинство из которых — для лечения синдрома раздраженной толстой кишки с преобладанием диареи, а также инфекций, возбужденных C. diff. Метод фекальных трансплантаций, который в клинике Бороуди приводил к успеху в 80 % случаев, является самой эффективной терапией от данной формы СРТК. Запор лечить труднее — выздоровления удается достичь только в 30 % случаев, причем необходимо проводить повторные трансплантации в течение многих дней. Несмотря на эффективность метода и спрос среди пациентов, Бороуди и других врачей, использующих фекальные трансплантаты, часто обвиняют в шарлатанстве — причем обвинения эти звучат порой из уст авторитетных врачей. Поскольку кал — это не лекарство, которое можно производить и продавать, на такие трансплантаты не распространяются правила и требования, предъявляемые к другим лекарственным средствам. Для фекалий не предусмотрено клинических испытаний, поэтому многие врачи скептически относятся к эффективности их применения.

Но Пегги Кан Хай и другие люди, оказавшиеся в тяжелом положении, с радостью ухватились за эту идею. Как выразился Питер Уорвелл, профессор медицины и гастроэнтерологии из Манчестерского университета, «от пациентов с СРТК просто отбоя нет». На практике нерешительность часто проявляют сами врачи — из-за того, что эта процедура их отталкивает, или потому, что они считают фекальные трансплантации надувательством. В Америке даже чиновники из Управления по контролю над продуктами и лекарствами (УПЛ) пытались положить конец использованию фекальных трансплантатов в медицинских клиниках. На протяжении двух месяцев весной 2013 года УПЛ запрещало использовать этот метод лечения всем, кроме нескольких «одобренных» медиков. Врачи, раньше успешно лечившие пациентов от инфекций C. diff и других болезней пищеварительного тракта, внезапно столкнулись с необходимостью подавать заявку на новую лицензию. УПЛ было озабочено безопасностью процедуры, так как она никогда не проходила официальные клинические испытания. Однако массовые протесты и возмущение гастроэнтерологов привели к тому, что запрет сняли так же быстро, как и ввели. Сейчас фекальные трансплантаты временно разрешены к использованию, но лишь для лечения инфекций C. diff.

Представьте себя на месте человека, которому требуется (быть может, срочно) фекальная трансплантация для улучшения состояния здоровья. Вам нужен донор — и, конечно же, фекалии самого отборного качества. Возможно, кишечник вашей второй половины работает не лучшим образом, и вам не хотелось бы, чтобы ваш кишечник перенял подобные привычки. Быть может, ваши ближайшие родственники сами страдают от болезней XXI века, и это исключает их из круга потенциальных доноров. Как вам раздобыть подходящие фекалии? Быть может, разослать всем друзьям и знакомым по электронной почте вопросы об их здоровье? Или поместить объявление в Facebook с просьбой откликнуться всем, кто высоко (выше среднего) оценивает работу своего кишечника?

Именно в такой ситуации оказался в 2011 году друг Марка Смита, аспиранта Массачусетского технологического института. Его уже полтора года мучила рецидивная инфекция C. diff, и ему было очень плохо. Он учился на подготовительном отделении медицинского факультета и знал, что если инфекцию не удастся задушить антибиотиками, то его может спасти фекальный трансплантат. Когда три курса антибиотического лечения не принесли результата, он был готов на самые решительные меры. Но как назло не удавалось найти врача, который согласился бы сделать ему трансплантацию. И дело не в том, что врачей смущала сама процедура. Их скорее пугал трудный и дорогостоящий процесс поиска и проверки донора, а также изготовления фекальной инфузии. Марк Смит, чья диссертация как раз была посвящена микробам, живущим в водной среде, в том числе и в человеческом организме, счел, что промедление, из-за которого его друг не может получить необходимое лечение, неприемлемо.

Смит стал размышлять: врачи, оказывающие неотложную медицинскую помощь, если их пациентам требуется переливание крови, не бегают в поисках добровольных доноров крови, не занимаются забором крови, проверкой ее на содержание патогенов и на совместимость, а потом еще и упаковкой и доставкой в подобающем виде пациенту. Нет, все, что от них требуется, — сделать заказ в банк крови и плазмы и продолжать заботиться о пациенте. Почему же те врачи, чьи пациенты нуждаются не в трансфузии, а в «транспузии», находятся в совершенно ином положении? Это неправильно и несправедливо.

После седьмого безрезультатного курса антибиотиков друг Смита не вытерпел и без помощи врачей в домашних условиях сам ввел себе фекальный трансплантат, изготовленный из необследованного кала своего соседа по комнате. А Смит тем временем объединил усилия с другим студентом Массачусетского технологического института — Джеймсом Берджессом, изучавшим основы ведения бизнеса. Вместе, при поддержке научного руководителя Смита, профессора Эрика Альма, они создали проект «Открытый Биом». Под этим названием скрывался некоммерческий банк экскрементов. «Открытый Биом» брал на себя поиск доноров, обследование полученного материала, изготовление фекальной инфузии и транспортировку образцов; это означало, что пациентам нужно было лишь найти врача с колоноскопом, который будет готов сделать трансплантацию, и заплатить 250 долларов для покрытия расходов на изготовление трансплантата. В настоящее время услугами «Открытого Биома» пользуются 180 больниц в 33 штатах, а значит, 80 % американцев имеют возможность получить безопасный замороженный образец фекалий не далее чем в четырех часах езды от дома, если в этом возникнет необходимость. Благодаря работе «Открытого биома» от C. diff вылечилось уже около 2000 человек.

Медицинские требования, которым должны соответствовать добровольцы, желающие стать донорами «Открытого Биома» (полагается вознаграждение в размере 40 долларов и, конечно же, греющая душу мысль о том, что каждое донорское пожертвование может спасти две или три человеческие жизни), вроде бы просты и объяснимы: исключаются недавний прием антибиотиков или путешествия за границу; проблемы со здоровьем, связанные с микрофлорой, включая ранее имевшиеся аллергии или аутоиммунные болезни; какие-либо метаболические синдромы или серьезные депрессивные расстройства, а также наличие в организме опасных микробов, вроде ВИЧ или E. coli 0157. Но оказывается, весьма непросто найти человека, отвечающего всем этим критериям! Чтобы выявить одного подходящего донора, «Открытому Биому» приходится проверить и обследовать не менее пятидесяти кандидатов. (Для сравнения: среди желающих сдать кровь пригодными для донорства признаются обычно более 90 % добровольцев.)

Центр лечения болезней пищеварительного тракта — гастроэнтерологическая клиника, однако Бороуди довелось наблюдать несколько удивительных случаев, когда пациенты излечивались от болезней, никак не связанных с кишечником. Неудивительно, что некоторые из пациентов, жаловавшихся на запор и понос, страдали также от иных болезней XXI века. Некий Билл, который много лет болел рассеянным склерозом и не мог ходить, посетил клинику Бороуди только для того, чтобы с помощью фекального трансплантата облегчить хронические запоры. Но когда Биллу сделали фекальные трансплантации, его самочувствие значительно улучшилось. Со временем его здоровье пришло в норму, и он вновь обрел способность ходить. Сейчас у пациента бесследно исчезли даже признаки рассеянного склероза.

Билл был не единственным пациентом Бороуди, который страдал от аутоиммунной болезни и исцелился от нее после фекальной трансплантации. Еще два пациента с рассеянным склерозом, одна молодая женщина с ревматоидным артритом на ранней стадии развития, один человек с болезнью Паркинсона и один пациент с идиопатической тромбоцитопенической пурпурой (болезнь, при которой иммунная система уничтожает кровяные пластинки — тромбоциты) — все они пошли на поправку после получения фекальных трансплантатов. Правда, до конца не понятно, произошли эти чудесные исцеления благодаря самим трансплантатам или это были спонтанные ремиссии.

Поскольку фекалии — не лекарства, вам нужно иметь под рукой только кухонный блендер, немного физиологического раствора и сито. Благодаря видеороликам на YouTube каждый может без труда изготовить собственный фекальный трансплантат, и тысячи людей именно так и поступают. Среди тех, кто на это решается, много родителей детей-аутистов, что совсем не удивительно. Доктор Бороуди видел, как улучшается состояние детейаутистов после фекальных трансплантаций и после многократного приема фекальных микробов вместе с ароматизированным напитком. Цель Бороуди состояла в облегчении желудочно-кишечных симптомов, а не симптомов психических расстройств, однако, по его словам, у нескольких детей после такого лечения улучшилось именно психическое состояние. Самым ярким примером стал малыш, который знал всего 20 слов: за несколько недель микробной терапии его лексикон вырос до 800 слов. Пока еще не проводилось ни одного клинического исследования для проверки воздействия фекальных трансплантаций на пациентов с аутизмом, однако они уже запланированы. Впрочем, отсутствие подтвержденных данных не останавливает родителей: многие готовы на все.

При таких заболеваниях, как аутизм и диабет 1-го типа, фекальные трансплантации — как и пробиотики — это слишком слабое, слишком запоздалое средство. Если организму уже нанесен значительный вред, то окна возможностей для развития успели закрыться и попытки восстановить здоровую микрофлору могут лишь ухудшить состояние. А вот в случае других расстройств, с прогрессивно ухудшающимися симптомами, время еще можно обратить вспять.

Помните, во второй главе я рассказывала про эксперимент, в котором микрофлору тучного человека пересаживали безмикробной мыши? Через две недели мышь потолстела, хотя получала прежнее количество корма. А что произойдет, если сделать наоборот? Что будет, если пересадить кишечную микрофлору худого и здорового человека в кишечник полного человека? В порядке исключения я не стану давать ответ на этот вопрос применительно к мышам. Зато я расскажу о том, что происходит, когда «худых» микробов переселяют в организм полного человека, потому что именно это проделала группа исследователей, среди которых были голландские ученые Анна Вризе и Макс Нивдорп из Академического медицинского центра в Амстердаме.

Цель заключалась не в том, чтобы выяснить, похудеют ли полные люди; ученых больше интересовал характер влияния «худой» микрофлоры на организм реципиентов. Улучшится ли обмен веществ у тучного человека после «прививки» представителями микробной колонии, взятыми у худого человека? Во второй главе я упоминала, что существует две группы тучных людей — со здоровой и нездоровой полнотой. Люди с болезненным ожирением (а таких подавляющее большинство) не просто тучны, они еще и больны. У них имеются симптомы самого тяжелого с экономической точки зрения заболевания, о котором вы, возможно, никогда не слышали: метаболического синдрома. Этот синдром представляет собой опасный «букет» осложнений: помимо ожирения, к ним относятся диабет 2-го типа, высокое кровяное давление и высокий уровень холестерина. На лечение людей, страдающих от метаболического синдрома, ежегодно тратятся десятки миллиардов долларов, и он же является главной причиной смертности в развитых странах. Первые места в перечне болезней, связанных с метаболическим синдромом и приводящих к смерти, занимают болезни сердца, инсульты и связанные с ожирением виды рака.

Важным индикатором состояния здоровья человека может послужить одно из проявлений метаболического синдрома — диабет 2-то типа. В отличие от диабетиков 1-го типа, иммунитет которых уже разрушил клетки, вырабатывающие инсулин, организм диабетиков 2-го типа, как правило, еще способен его вырабатывать. Беда в том, что их клетки к нему невосприимчивы. Инсулин — это гормон, который дает команду клеткам организма запасать глюкозу (сахар) в крови в виде жира, когда он не востребован в виде энергии. За поступлением глюкозы из пищи следует выброс инсулина — чтобы уровень глюкозы в крови не поднимался до опасного уровня. Но если уровень инсулина в крови постоянно остается высоким, организм начинает игнорировать требования о запасании глюкозы. Это так называемая инсулинорезистентность, или невосприимчивость к инсулину, и она опасна. Примерно 30–40 % полных и тучных людей страдают диабетом 2-го типа. 80 % из них рано или поздно умирают от болезней сердца.

У здоровых людей — неважно, полных или худых, — уровень сахара в крови подскакивает после еды. Увеличивается концентрация глюкозы в крови, выбрасывается инсулин, и уровень глюкозы в крови снова падает. Эта быстрая реакция означает, что клетки организма восприимчивы к инсулину, то есть они выполняют указания о запасании глюкозы впрок. У людей с синдромом инсулинорезистентности глюкоза после еды не подскакивает, а поднимается постепенно, но зато потом и опускается слишком медленно. Если удастся найти способ вернуть организму восприимчивость к инсулину, это спасет многих людей, обреченных на смерть от последствий метаболического синдрома.

Поскольку мыши, получавшие микробов от тучных людей, начинали набирать вес, Вризе и Нивдорп задумались: а вдруг, если ввести тучным людям фекальный трансплантат из фекалий здоровых худых людей, это облегчит симптомы, связанные с ожирением? Они начали клиническое испытание, которое назвали FATLOSE — Faecal Administration To LOSE insulin resistance («Применение фекалий для избавления от инсулинорезистентности»)[4]. В частности, они хотели проверить: поможет ли фекальный трансплантат с содержанием «худой» микрофлоры повысить восприимчивость больных к инсулину? Насколько быстро их клетки начнут запасать глюкозу? Ученые стали вводить девятерым тучным добровольцам инфузию, изготовленную из кала худых доноров, а контрольной группе, тоже состоявшей из девятерых тучных человек, вводили инфузию из их же собственного кала. Примечательно, что через шесть недель после получения фекального трансплантата у пациентов, получивших «худую» микрофлору, действительно повысилась восприимчивость к инсулину. Их клетки начали запасать глюкозу почти вдвое быстрее, чем раньше, и по показателям чувствительности к инсулину они почти догнали худых здоровых доноров. А у тех тучных пациентов, которым в толстую кишку вводили раствор их собственных экскрементов, запасание глюкозы оставалось на прежнем уровне: их восприимчивость к инсулину осталась такой же слабой, какой была.

Просто поразительно, от каких, казалось бы, пустяков зависит человеческая жизнь: быть нам здоровыми или страдать от болезни, которая в 80 % случаев приводит к смерти, — все это решают микробы, живущие у нас в кишечнике! Разнообразие микрофлоры у людей, вновь получивших восприимчивость к инсулину, возросло в среднем от 178 до 234 видов. Среди добавившихся новых видов были группы бактерий, выделяющих масляную кислоту (или бутират) — одну из уже упоминавшихся в этой книге короткоцепочечных жирных кислот. Считается, что масляная кислота играет важную роль в предотвращении ожирения. Она укрепляет клетки стенок толстой кишки, не давая им «протекать»: бутират уплотняет белковые цепи, связывающие клетки между собой, и они окутываются более густым слоем защитной слизи.

Конечно, Вризе и Нивдорпу хотелось узнать, могут ли фекальные трансплантации «худых» микробов способствовать похудению тучных людей. У мышей это точно происходит: если передать тучной мыши микробов от худой, она теряет примерно 30 % жировой массы тела. Сейчас готовится второе испытание — FATLOSE-2, — которое должно показать, происходит ли то же самое у людей. Результаты опыта могут радикально изменить подход к лечению ожирения и метаболического синдрома, сэкономить огромные финансовые средства и улучшить качество жизни людей.

Если отдельные элементы метаболического синдрома — например, диабет 2-го типа, — можно обратить вспять, восстановив здоровую микрофлору, то так ли необходимы именно фекальные трансплантаты? Может быть, тот же эффект могли бы дать пробиотики? Два глубоких исследования вида лактобацилл дали многообещающие результаты, свидетельствующие о благотворном воздействии этих микробов и на показатели восприимчивости к инсулину, и на коррекцию массы тела. Но о каких бы видах ни шла речь и какую бы пользу они ни приносили, пробиотики — это нечто вроде бальзама, целебной мази. Они проходят через организм, не задерживаясь в нем надолго. Чтобы пожинать плоды их труда, нужно принимать их постоянно. И даже если вы будете употреблять пробиотики ежедневно, просто добавляя их к рациону вы уподобитесь генералу, посылающему в бой солдат без оружия и боеприпасов.

Для получения стойкого эффекта необходимо создать такую среду, где полезные микробы будут процветать день за днем, не требуя постороннего вмешательства для пополнения своей численности. А это подводит нас к пребиотикам, которые представляют собой не сами живые бактерии, а пищу для бактерий, предназначение которой — увеличивать численность целых популяций здоровых и полезных штаммов. Такие названия пребиотиков, как фруктоолигосахариды, инулин и галактоолигосахариды, звучат подозрительно похоже на названия синтетических добавок, перечисляемых на упаковках не слишком натуральных готовых продуктов. Но хотя пребиотики и являются химическими веществами, как и любая обычная еда — от моркови (в которой есть ?-каротин, глютаминовая кислота и гемицеллюлоза) до мяса (диметилпиразин, 3-гидрокси-2-бутанон и много чего другого), — они не синтетические по происхождению. Они содержатся в растительной пище — в тех самых неудобоваримых волокнах, которые нам так или иначе необходимо употреблять в пищу. Но, конечно же, пребиотики доступны и в виде пищевых добавок: зачем есть растения, если можно просто посыпать привычный гамбургер пребиотическим порошком?

Пребиотики — неважно, в каком виде они поступают в организм, — в изолированном виде или в своей замечательной природной «упаковке» (особенно в луке, чесноке, порее, спарже и бананах), — могут приносить еще больше пользы, чем пробиотики. Например, установлено, что они способствуют выздоровлению после пищевых отравлений, помогают при лечении экземы и, возможно, предотвращают возникновение рака толстой кишки. Впрочем, изучение свойств пребиотиков пока еще только начинается. Обнадеживают некоторые указания на то, что пре-биотики можно использовать для лечения метаболического синдрома. В шестой главе я говорила, что они, как стало известно, поощряют рост и размножение бифидобактерий и аккермансии (Akkermansia muciniphila), которые укрепляют стенки кишечника, «латая дыры», умеряют аппетит, повышают восприимчивость к инсулину и способствуют потере веса.

В конечном счете фекальный трансплантат по действию не слишком отличается от пробиотика: цель обоих — доставить в кишечник полезных микробов. Только первый обычно поступает в организм «сверху», а второй — «снизу», и первый обычно культивируется в лаборатории, а второй — в здоровой среде чужого кишечника. Нужно дождаться, когда обе концепции объединятся в одну. Если разработать такую капсулу, которая будет доставлять содержимое в точно намеченное место внутри кишечника, то сообщество фекальных микробов, которое выпускают в раствор, чтобы затем использовать как фекальный трансплантат, можно будет «упаковывать» внутрь капсулы, которую легко проглотить и запить водой. Превосходство такой капсулы над пробиотиками, основой которых по недоразумению до сих пор служат лактобациллы, было бы поистине огромным, а пациенты избавились бы от неудобной, дорогостоящей и (для кого-то) «унизительной» процедуры, которую представляет собой фекальная трансплантация с помощью колоноскопа.

Над разработкой такой капсулы сегодня трудятся Александр Хоруц и профессор Бороуди, которому по душе революционные идеи и немного «сортирного» юмора — для поднятия настроения. Бороуди шутя называет это изобретение «крапсулой»[5]. Сравнительно мягкий режим надзора за лекарствами в Австралии позволил ему впервые применить «крапсулу» для лечения пациента-австралийца с инфекцией C. diff в декабре 2014 года. Пилюли содержат тот же самый беспримесный фекальный раствор, который Бороуди использует для изготовления обычных трансплантатов, только принимают их перорально.

Другой ученый-микробиолог, доктор Эмма Аллен-Веркоу, находясь в Канаде, где правила контроля лекарств намного строже, занимается разработкой особого синтетического кала. Используя ту же технологию, которую она и ее команда уже применяли при исследовании аутизма, — бескислородную камеру для культивирования бактерий, которую они окрестили Робокишечником, — Аллен-Веркоу вместе со специалистом по инфекционным болезням доктором Элейн Петроф из канадского Университета Куинс в Кингстоне, провинция Онтарио, приготовили «коктейль» из определенных микробов для изготовления фекальных трансплантатов. Рецепт этой смеси составлялся в течение сорока одного года и был найден в кишечнике одной женщины, отличавшейся отменным здоровьем. Вот сколько времени понадобилось, чтобы отыскать безупречно здорового человека!

Каждый год Аллен-Веркоу читает курс лекций по введению в микробиологию примерно 300 студентам-первокурсникам Гуэлфского университета. И каждый год она задает этой немаленькой группе молодых людей один и тот же вопрос: «Есть ли среди вас человек, который ни разу в жизни не принимал антибиотики?» И никто никогда не поднимает руку. Как и Марк Смит, основатель «Открытого Биома», Аллен-Веркоу пыталась найти хоть одного человека — и это среди самой юной, здоровой, спортивной категории населения, какой является университетское студенчество, — который никогда не подвергал своих микробов потенциальному вреду от антибиотических препаратов. В конце концов она встретила женщину, которая выросла в индийской сельской глуши, где антибиотики были почти недоступны. В детстве ей никогда не давали антибиотики, а будучи взрослой, она всего раз получила одну дозу — когда ей зашивали порез на колене. Эта женщина была крепкой, ничем не болела и питалась простой здоровой пищей. Так Аллен-Веркоу нашла идеального донора кала.

Аллен-Веркоу и Петроф использовали образцы кала своих «супердоноров» для создания исключительно эффективной комбинации микробов на основе бактериальных культур. Они отобрали 33 бактериальных штамма, которые точно были безопасны, довольно легко поддавались культивированию и которые при необходимости можно было уничтожить антибиотиками. У Петроф были две пациентки, много месяцев страдавшие от возвратной инфекции C. diff, которая поразила их после курса лечения антибиотиками. Идея заключалась в том, чтобы вместо обычного фекального трансплантата ввести в кишечник пациенток посевной материал синтетических фекалий, который получил название RePOOPulation[6]. Через несколько часов после «реПУПуляции» обе женщины избавились от поноса и смогли вернуться домой. Уже на раннем этапе, убедившись в успехе такого метода, Аллен-Веркоу и Петроф «взяли барьер», перейдя от трансплантации фекальной микрофлоры к более передовой и современной методике — восстановлению микробной экосистемы.

Пока Аллен-Веркоу, Петроф и Бороуди совершенствуют свои продукты и преодолевают неизбежные бюрократические барьеры со стороны надзорных ведомств, традиционные фекальные трансплантаты по-прежнему остаются «золотым стандартом» лечения возвратных инфекций C. diff. Однако будущее фекальных трансплантаций — это, разумеется, персонализация. Конечно, использование фекалий, взятых у хорошо обследованного донора, — это уже хорошо, но почему бы не сделать шаг вперед? Достаточно вспомнить о том, как происходит выбор донора спермы. Женщинам предлагают посмотреть видеозаписи, на которых потенциальный биологический отец рассказывает о своей жизни и мировоззрении. Они могут прочитать его краткую биографию, чтобы узнать, какое он получил образование, каковы его профессиональные достижения. Они могут ознакомиться со статистическими данными о его генофонде — вроде роста, веса, медицинской истории и долголетия потенциальных биологических бабушек, дедушек и даже прабабушек и прадедушек. По сути, выбирая донора спермы, женщины изучают происхождение крошечных «пакетов» генов. Предмет их выбора — именно эти гены, которые они готовятся перемешать с собственными — вернее, которыми хотят дополнить собственные гены. И эти гены должны нести в себе здоровье и счастье. Теоретически то же самое должно относиться и к донору экскрементов. Да, конечно, есть существенная разница: в этом случае гены, которые вы получаете, доставляют вам в микробном «конверте», а не в виде специализированных человеческих клеток, но все же вы получаете именно набор генов. И эти гены способны влиять на ваш рост, вес и даже долголетие. И они тоже могут нести здоровье и счастье.

Поскольку фекальные трансплантации становятся все более привычным делом, мы, как пациенты, неизбежно будем требовать больше сведений о донорах. Хотя доноры уже обследованы на наличие связанных с микрофлорой болезней, в том числе некоторых психических расстройств, речь пока не идет о каком-то, условно говоря, «ручном отборе», то есть индивидуальном подборе доноров для конкретных реципиентов. Даже если не говорить о генах, легко понять, что здесь не помешало бы немного «дискриминации». Например, почему бы не подбирать для вегетарианцев исключительно доноров-вегетарианцев? Наверняка микрофлора, максимально подходящая к вашему рациону, будет более успешно принята вашим организмом. Возможно, для тучного реципиента, который хочет улучшить состояние своего здоровья, особенно полезной окажется микрофлора, взятая у худого донора. А может быть, можно будет подбирать по своему вкусу и какие-то другие — личностные — качества? Например, не поделится ли кто-нибудь микробами для экстраверта? Что, если можно усилить уже имеющиеся черты характера: например, начать видеть мир в более ярких красках благодаря экскрементам, взятым у неисправимого оптимиста? А может, позаимствовать у кого-нибудь немного токсоплазмы, чтобы внести разнообразие в скучную жизнь?

Конечно, пока все это — лишь фантазии, и все же можно вспомнить дискуссии о «селекционном» ребенке, которые велись в 1990-е годы. Как только мы основательно разберемся в колесиках и винтиках микробных генов и будет точно знать, как именно они взаимодействуют с нашими собственными генами, вопрос о том, какой материал будут получать реципиенты фекальных трансплантатов, наверняка потребует более пристального внимания. Пока мы довольствуемся представлением о том, что если какая-то кишечная микрофлора хороша для одного человека, то она подойдет и другому. Но изучение сил, которые формируют наши персональные колонии, — а к числу этих сил относятся и генетическая наследственность, и рацион, и взаимодействие с другими людьми, и путешествия, и наше прошлое, и многое другое, — продолжается, так что можно не сомневаться, что со временем мы найдем более дифференцированный подход к отбору донорских микробов.

Восстановление здоровой микрофлоры — цель сама по себе прекрасная, но возникает вопрос: а что такое здоровая микрофлора? Как выяснили Александр Хоруц, Эмма Аллен-Веркоу и Марк Смит с коллегами по «Открытому Биому», найти американца, чье состояние здоровья позволит признать его пригодным донором экскрементов, очень трудно: более 90 % добровольцев приходилось отклонять из-за того, что здоровье кандидатов не отвечало требуемым критериям. Если задуматься о том, что все эти люди вызвались стать донорами, так как сами считали себя совершенно здоровыми, то станет понятно: истинная доля жителей Запада, чья микрофлора пригодна для трансплантации, вероятно, вообще близка к нулю. А чем, интересно, искалеченная антибиотиками, изрешеченная жиром и сахаром и изголодавшаяся по волокнам «западная» микрофлора отличается от неиспорченной микрофлоры людей, живущих в первозданных условиях доиндустриальной среды?

Неудивительно, что эти микробные сообщества существенно различаются. Международная группа ученых во главе с авторитетным исследователем микробиома Джеффри Гордоном из Университета Вашингтона в Сент-Луисе, штат Миссури, собрала образцы кала более чем 200 человек, живущих в двух сельских общинах, где по сей день господствуют доиндустриальная традиционная культура и соответствующий образ жизни. В первую группу вошли жители двух автохтонных америндских деревень в Венесуэле, в долине Амазонки, где основу рациона, богатого клетчаткой и бедного жирами и белками, составляют зерно и маниок. Вторую группу, в рационе которой тоже преобладают зерно и овощи, составили четыре сельские общины из Малави — страны на юго-востоке Африки. Команда Гордона секвенировала ДНК фекальных микробов каждого из этих людей, а затем сравнила обнаруженные микробные группы с микрофлорой 300 человек, живущих в США.

График, на котором была отражена степень сходства микрофлоры трех разных народов, ясно показал, какая пропасть отделяет образцы, взятые в США, от состава микробов жителей других регионов. Зато между кишечными колониями америндов и малавийцев имелись частичные совпадения, и различия в их микрофлоре были незначительными. Две группы людей разделяло расстояние в 7000 миль — а между тем их микробиомы обнаруживали гораздо больше сходства друг с другом, чем каждый из них — с микробиомом жителей США. Причем микрофлора американцев не только разительно отличалась от них по составу, но и обнаруживала заметно меньшее разнообразие. Если у америндов в среднем имелось более 1600 различных штаммов микробов, а у малавийцев их число превышало 1400, то у американцев насчитывалось менее 1200 штаммов.

Трудно удержаться от предположения, что аномалию в данном случае представляет собой микрофлора жителей США. Взглянув на разнящиеся бактериальные группы и на функции, которые они выполняют, мы сможем точнее судить о том, действительно ли «западная» микрофлора является ущербной, или она просто другая. Ученые обнаружили, что по уровню содержания 92 видов можно особенно легко определить, откуда взят образец микрофлоры — из кишечника гражданина США или нет. Из них 23 вида принадлежали к одному роду — Prevotella. Наверняка вы помните превотеллу — представители этого рода очень часто встречались в кишечнике детей из Буркина-Фасо, о которых я рассказывала в шестой главе. В их микрофлоре данная группа бактерий преобладала в силу особенностей их рациона: эти дети питались по большей части зерновыми, бобовыми и овощами, чьи волокнистые растительные клетки, служащие пищей для превотеллы, позволяли этой группе доминировать в кишечной коммуне. Очевидно, что образцы микрофлоры, содержавшие 23 ключевых вида превотеллы, принадлежали отнюдь не жителям США.

Ученые попытались выяснить, какова наибольшая разница между ферментами в американских и неамериканских образцах кала. Ферменты (или энзимы) — это «рабочие пчелы» молекулярного мира, и у каждого из них своя работа: например, один расщепляет белки, другой синтезирует витамины. 52 фермента, выделяемые кишечными микробами из американских и неамериканских образцов, обнаруживали четкую принадлежность к той или иной группе населения. Сейчас я задам вам простой вопрос. Одна группа этих ферментов отвечает за синтез витаминов из бедной витаминами пищи. Как вы думаете, у кого таких ферментов оказалось больше — у американцев или у представителей двух других групп? Я вначале решила, что в американских образцах таких ферментов наверняка меньше, так как жители Запада имеют доступ к питательной и богатой витаминами пище, и вряд ли кто-то сможет опередить их по этой части. Но я ошиблась. В действительности в американских микробиомах содержалось больше генов, отвечавших за синтезирующие витамины ферменты. А еще в них вырабатывалось больше ферментов, способных расщеплять фармацевтические лекарственные препараты, тяжелый металл ртуть и соли желчных кислот, выделяемые при переваривании жирной пищи.

По сути, различия в микробиоме жителей США и жителей доиндустриальных деревень отражали различия между хищными и травоядными млекопитающими. Если кишечные микробы американцев являлись специалистами по расщеплению белков, сахаров и заменителей сахара, то кишечные микробы америндов и малавийцев были способны расщеплять крахмалы, которые содержатся в растениях. Вот, пожалуй, повод для размышления тем, кто подумывает о так называемой палеодиете.

Возвращение микробов — новая и пока неопределенная область медицины. Каким бы ни был медицинский потенциал пробиотиков, пребиотиков, фекальных трансплантатов и других препаратов для восстановления микробной экосистемы, по-прежнему верна мудрость: болезнь легче предотвратить, чем вылечить. Наш биологический вид за считаные десятилетия растерял то исходное микробное разнообразие, которым наделила нас эволюция. Если бы кое-где в нетронутых и неиспорченных уголках мира еще не сохранялись, подобно оазисам, традиционные общества, живущие без антибиотиков и без фастфуда, мы бы, пожалуй, вообще не знали, какой изначально была человеческая кишечная микрофлора. И теперь все в наших руках: от тех из нас, чья внутренняя экосистема уже отражает утрату биоразнообразия на планете Земля, зависит, можно ли обратить этот процесс вспять. А сделать это необходимо ради наших детей и внуков.

Оглавление книги

Реклама
· Аллергии · Холестерин · Глаза, Зрение · Депрессия · Мужское Здоровье
· Артрит · Диета, Похудение · Головная боль · Печень · Женское Здоровье
· Диабет · Простуда и Грипп · Сердце · Язва · Менопауза

Генерация: 6.097. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Меню Вверх Вниз