Книга: Как лечиться правильно. Книга-перезагрузка

* * *

закрыть рекламу

* * *

Я с детства жил под рефреном: «Ты — полный тезка своего знаменитого дедушки! Ты должен соответствовать такому имени!»

А я тогда не хотел никому соответствовать, хотел просто кататься на велосипеде, ловить рыбу и собирать грибы! И дед был для меня не гений-академик, а просто мой любимый, огромный дед, добродушный и всегда улыбающийся! И хотел я сравниться с ним не в интеллекте (я тогда толком и не понимал величия моего деда), а в умении собирать грибы!

Дед делал это фантастически! Его природный артистизм сказывался и здесь! Он уходил в самый безнадежный лес, никогда с корзиной (свободный художник, а не заготовитель!), каким-то особым чутьем находил места и возвращался с охапкой отборных боровиков! Никогда я не видел его таким счастливым, даже после окончания очередной блестящей книги!

Писал он их своим бисерным почерком на даче, на втором этаже, сидя в вольтеровском кресле. У него была строгая норма: 10 страниц в день (как я хорошо теперь понимаю, насколько это непросто!). Я же, мелкий недоумок, тихонько поднимался по лестнице и обстреливал его зеленой бузиной, как южноамериканский индеец, выдувая ее из срезанного полого стебля какого-то папоротниковидного растения.

С классической литературой я познакомился задолго до того, как научился читать. Перед сном дед обязательно ложился ко мне и долго (бабушка периодически кричала: «Алик, уже оставь ребенка в покое!») рассказывал увлекательные истории! Позже, раскрыв книги, я узнавал и Робинзона Крузо, и Гулливера, и капитана Блада… А как-то, пойдя за грибами, мы несколько часов просидели на полянке: дед мне рассказывал истории Нового Завета, где Христос предстал передо мной совершенно живым человеком! (Дед умер за год до публикации бессмертного «Мастера и Маргариты» с ее пронзительным описанием последнего дня Христа.)

С ним я вообще не чувствовал нашу разницу в возрасте, недаром бабушка всегда говорила ему, что он большой ребёнок! Однажды дед, вероятно, рассорился со всеми, и мы уехали встречать Новый год на дачу вдвоем! Это было удивительно. Я к тому времени воспринимал этот замечательный праздник, как многолюдное веселье, а тут только он и я — 60 лет и 9! Мы сидели около елки и долго, заполночь, увлеченно о чем-то разговаривали! Сейчас думаю: каким надо было обладать интеллектом, какой широтой души и тонкостью восприятия, чтобы, не притворяясь (ребенка не обманешь!), проговорить новогоднюю ночь с внуком!

А картины! Как он их любил и знал! Все стены его большой квартиры на Новослободской с 4,5-метровыми потолками были увешаны живописью. Периодически приходили какие-то люди, и он со специальной лампой в руках водил их по комнатам, показывая свою коллекцию — одну из лучших в Москве в те годы. Принося новинки, он с гордостью показывал их всем домашним и всерьёз огорчался, когда мы их иногда критиковали!

У меня в кабинете до сих пор висит портрет деда, написанный А. Зверевым. Я был свидетелем, как он создавался. Полотно лежало на диване, а Зверев, сегодня великий, а тогда — нищий и безызвестный (ничего не меняется в истории искусств!) выдавливал краски из тюбиков прямо на полотно и ваткой размазывал их по холсту!

Из более ранних воспоминаний: высокая температура, кровать у стены, я, совсем мелкий, карандашом разрисовываю отполированную штукатурку стен, подражая картинам, на них висящим! Дед тогда похвалил мою манеру письма, а от бабушки сильно влетело! Дед вообще любил все красивое: музыку, цветы, женщин! Это потом я стал слышать: у твоего деда были самые красивые сотрудницы! До сих пор уверяют, что окончательное решение о приеме в свою команду он принимал в момент, когда после собеседования соискательница вставала и шла к двери! Тогда же я неоднократно был свидетелем, как, сидя в машине, он увлеченно говорил жене: «Инна, посмотри, какая красивая девушка!» Это теперь я понимаю: ну, дед, ну, ты как маленький, а еще академик!

Иногда это ему аукалось — жена (а мне бабушка), стоя посреди столовой, методично била о пол фарфоровые тарелки одну за другой, а он ходил вокруг, разводил руками и виновато говорил: «Ну, Инна, ну, что ты, ну, хватит!»

Но все эти размолвки длились недолго — на деда нельзя было долго сердиться! Хотя поводы для ревности, наверное, бывали: мне достаточно вспомнить, как вспыхивали глаза у почтенных женщин-профессоров, когда они только начинали вспоминать: «Вот когда твой дедушка читал нам лекции!..»

Я слушал эти его лекции в записи, даже пластинка тогда была выпущена! Так свободно и доступно все объяснять, увлекаться, шутить! «Он стремительно входил с аудиторию в распахнутом халате, под которым были видны безукоризненный костюм и белоснежная рубашка, и спрашивал: «Так, какая у нас сегодня тема лекции?!» (Из воспоминаний А. С. Бронштейна «Шоссе энтузиаста».) Его импровизации на клинических разборах вошли в легенду: на них приезжали врачи со всей Москвы!

Вообще, меня не перестает удивлять, как по сей день вспоминают деда! Как большого ученого — да, конечно! Как выдающегося врача — да, конечно! Но это как уважительный кивок в сторону парадного портрета. Никто не остается равнодушным, вспоминая его как человека! Представляете, те, кто его знал и общался с ним, любят его по сей день, спустя почти 50 лет! Какое же он произвел на них светлое впечатление в дни их юности!

Его воспоминания очень долго не публиковали (недаром говорят, что мемуары не надо публиковать, пока люди, в них упомянутые, еще живы). А я впервые прочитал их еще в детстве, уже, правда, после дедушкиной смерти. До сих пор представляю Красный Холм (его родной городок в Тверской губернии) таким, как я его тогда увидел на страницах воспоминаний. Я был там лишь однажды, в глубоком детстве, и никогда больше. Отчасти и потому, что не хочу разрушать тот чудесный образ, созданный моим воображением, когда читал проникнутые такой любовью к этим местам строки. Я влюблен в среднерусскую природу, хорошо знаю подобные городки. И представляю, что где-то есть дедушкин городок, где торговые ряды до сих пор торгуют квасом, калачами и медом, а не китайским ширпотребом, где до сих пор звонят колокола и по воскресеньям все идут в церковь, и белый-белый снег, и сани, и запах сена, и не было ста лет войн, революций, разрушений и восстановлений. Хорошо понимаю Шагала: приехав перед смертью в СССР, он так и не решился посетить родной Витебск…

Недавно я вновь открыл для себя мою любимую Грузию. Много лет мои пути туда никак не пролегали. А тут — политика, взаимное охлаждение и даже война! Я полетел с друзьями в Тбилиси — и сразу как толчок в сердце: как же я так много лет мог жить без этого города?! Какое там охлаждение, какое отчуждение! Красивый, гостеприимный город, где и русским, и украинцам, и казахам — всем, кто с открытым сердцем и душой, — всем рады! И сколько же великих людей самых разных национальностей вырастил этот город!

Жил там и мой дед: первые осмысленные друзья, первая юношеская любовь! Его гимназия — и сейчас красивое здание на проспекте Руставели. Я зашел туда с сыном. Был воскресный день, к нам вышел кто-то из учителей и повел показывать гимназию… Пустые коридоры, гулкие шаги (воскресенье!)… Так и представлял, что вот по этим коридорам бегал Н. Гумилев и чуть позже — мой дед… Потом увидел стенд с фотографиями недавних событий — и понял, что воображение мое убежало слишком далеко: не осталось здесь ни тех стен, ни тех лестниц. Все было сметено артиллерийским огнем в очередную революцию, остался только фасад. Потом гимназию восстановили, висят памятные доски с именами достойных и всемирно известных учеников.

Дед достаточно критично относился к советской власти, все время ворчал про «бездарных партийных бонз». Особенно его раздражал Хрущев. Я хоть и маленький был, но помню, как он злился, показывая из окна машины на его портреты — «мелочный, ограниченный, завистливый»…

У моего дедушки-академика был родной брат (для меня «дядя Левик»), тоже академик, но не по медицине, а по физике. Он жил и работал в Ленинграде и, когда приезжал по делам в столицу, приходил в гости. В один из таких приездов мы были на даче и сидели за чаем на террасе. Вернее, они сидели, а я ковырял что-то в земле рядом (было мне лет 7), жуков каких-то искал! С террасы доносилась беседа братьев-академиков, и вдруг я услышал фразу: «А я уже стал, было, Ленина оправдывать». Меня как пружиной подбросило! Я взбежал на террасу и закричал (очень хорошо это помню): «Да как вы можете так говорить! Кто вы такие, чтобы Ленина осуждать или оправдывать?! Ленин — вождь, и вы его обсуждать вообще не имеете права!» И, не дожидаясь ответа или реакции, удалился с террасы!

Что-то похожее повторилось и чуть позже. Мы ехали с дачи, а в то время на въезде с Волоколамки, на канале имени Москвы, над автомобильным тоннелем, красовалась выложенная камнем надпись: «Слава КПСС!». Дед сказал: «Это как если бы я написал сам себе — слава Мясникову!» Тут я не вытерпел: «Ты — сам по себе, ну — академик, и что? А здесь — партия, множество людей, которые строят коммунизм! Как можно не понимать такие простые вещи!»

Про Сталина разговаривать, видимо, было у нас в семье не очень принято, во всяком случае, я этого не помню. Какая-то атмосфера осуждения была — наверное, моему свободолюбивому деду с барскими замашками сама идея диктатуры была неприемлема. Однако, недавно посетив в Гори музей Сталина, увидел перед входом в залы одну цитату — и я сразу ее узнал: «Люди смертны. Умру и я. Каков будет суд истории и народа? Были ошибки. Но ведь были и достижения! В ошибках, естественно, обвинят меня! Много мусора нанесут на мою могилу, но настанет время — и ветер истории сметет ее». Эти слова И. В. Сталина я уже слышал когда-то от деда… Вот его «мелочным» он бы никогда не обозвал!

Как-то на уроке литературы нам задали приготовить домашнее сочинение на основе какого-то эпизода из военного прошлого наших родственников. Я, конечно, побежал «трясти» деда — видел его фотографии в форме морского офицера! Он стал рассказывать про поездки по кораблям, про госпитали… «Это не то, — перебил я его. — Расскажи какой-нибудь эпизод, где ты жизнью рисковал!» Дед терпеливо рассказал про бомбежки, как взрывной волной выбросило в воду, но мне же мало! Не то! А где атаки, где стрельба, где тараны?! Я испытал огромное разочарование, когда узнал, что дед никого не застрелил, не потопил ни один корабль и даже из пушки сам не стрелял! Так тогда домашнее задание я и не написал, было стыдно за такого «небоевого» деда. И как теперь я горжусь его спокойным мужеством, которое сквозит из всех его строк, посвященных той Великой войне!

Институт терапии, который дед создал, я застал тогда, когда он уже переехал в Петроверигский переулок в Москве. Там и сейчас стоит памятник деду — бюст работы скульптора Оленина. Самому деду этот бюст никогда не нравился — слишком монументальный! На монумент и пошел… У меня с этим местом связано многое. Детство, когда я постоянно крутился в кабинете деда, потом и отца. В том же кабинете, превращенном в палату, отец и умер от рака почки. Это здание точно войдет, да уже вошло, в историю медицины. Там родилась и развивалась одна из самых передовых тогда школ медицины, лучшая — по признанию мирового кардиологического сообщества! Ведь именно деду тогда, а значит, и его сотрудникам, и ученикам, была присуждена самая престижная в кардиологии премия «Золотой стетоскоп»! Тогда за его труд в области изучения атеросклероза он был представлен на Ленинскую премию, но по каким-то политическим мотивам и закулисным действиям (беспартийный, независимый, ершистый, гордый — недругов тоже хватало!) премию не дали. Это было очевидно несправедливо, получили же ее авторы значительно более слабых работ! Дед виду не подавал, но я-то знал, что он переживает! И вот после этого — решение Международного общества кардиологов: присудить «Золотой стетоскоп» ему. Это поставило его в один ряд с такими легендами кардиологии, как американец Поль Уайт и француз Леан! Пришло множество поздравительных телеграмм, дед вынул одну из кучи и показал мне. Там было всего два слова: «Справедливость восторжествовала!»

А потом было 19 ноября 1965 года. Пятница — это день, когда меня на выходные отдавали деду. Мы с мамой во шли в подъезд, а консьерж нам и говорит: «Леонидович умер, вот только скорая уехала…» Помню, как в лифте, глядя в побелевшее, окаменевшее лицо матери, я робко сказал: «Может, еще не умер, может, только ранен?» (Дети ведь болезни себе как-то не очень представляют.) Обширный инфаркт. Говорят, когда дед впервые почувствовал неладное, его пытались уложить в больницу. Он наотрез отказался — он, почти Бог в медицине, и сам на койке? С уткой?! Ну, нет! Хотели зайти по-другому: на обходе показали ему его же кардиограмму как бы проконсультироваться — что нам делать? «Как — что? — сказал дед, только взглянув. — Тут предынфарктное состояние, срочно госпитализироваться!» Узнав, что это его пленка, очень сердился и говорил, что нельзя всех мерить одной меркой… И в несчастное для него утро встретился с каким-то коллекционером, опознал в предлагаемой картине подделку, разволновался и упал сразу, как тот ушел…

Ровно за три месяца до этого мы справляли его 66-летие. На столе поставили табличку «66». Потом перевернули — «99»! Не получилось…

Я не пошел на похороны — мама решила, что я не выдержу. Я написал ему записку, которая и сейчас с ним. «Я тебя никогда не забуду», — было написано там…

Оглавление книги

· Аллергии · Холестерин · Глаза, Зрение · Депрессия · Мужское Здоровье
· Артрит · Диета, Похудение · Головная боль · Печень · Женское Здоровье
· Диабет · Простуда и Грипп · Сердце · Язва · Менопауза

Генерация: 0.602. Запросов К БД/Cache: 0 / 1
Меню Вверх Вниз